Полк Леванидов отошел в резерв. Это значит из чистых и комфортабельных землянок без насекомых перешли в халупы, заселенные бесчисленными полчищами блох.

Леванид устроился хорошо в деревянной - редкость в той местности - избе, что одним краем на деревенскую улицу выходила, а другим на столбах на склоне холма укреплена была.

[105]

За хату эту был бой. Леванид тот бой выиграл. В первую же ночь конная казачья батарея въехала в деревню, и казачьи офицеры ввалились в избу с криками:

- Ну, пехота, выметайся!

Леванид проснулся, схватил электрофонарик левой рукой, зажег. В правую схватил наган и заорал:

- Вон отсюда, мать, мать, мать, мать!... Здесь офицеры спят. Стрелять буду.

Такого приема казачьи офицеры не ожидали, бормоча что-то не слишком печатное под нос, они удалились. Жизнь потекла серо и однообразно.

По ночам война с блохами, с большими галицийско-румынскими блохами величиной в половину небольшого зерна ржи, темношоколадного цвета. Если сказать, что кусаются они, как собаки, то это слабо.

Ежедневно, перед тем как заснуть в своем спальном мешке, приходилось начинать войну и доводить ее обязательно до победного конца, т.е. до полного уничтожения врага, набившегося за день с соседней хозяйской лужки. Эта лужка, т.е. большая деревянная крестьянская трех-спальная кровать, была его, врага, и родина и база. База неистощимая и неприступная. И тем не менее, в этой самой базе ежедневно располагалось на ночь целое крестьянское семейство: муж, жена и дочка.

Утро, день и вечер уходили на разговоры с двумя новыми младшими офицерами. Один - тип вечного студента-филолога, по воле судьбы превратился в поручика и попал под команду прапорщику Леваниду. Другой - тоже поручик, странный человек, не то больной, не то ушибленный. Говорил он умно, а вел себя странно, непонятно.

И вели эти три человека бесконечные интеллигентские разговоры на темы политические и философские.

По вопросам философским Леванид, видя что противники злятся, разводил идеи крайнего скептицизма, доводя свои формулировки до парадоксальной остроты. Филолог злился и в конце спора неизменно изрекал:

- А все-таки философия - это вещь, и для понимания ее нужен соответствующий возраст. Вот погодите, будет вам тридцать лет, посмотрим что вы тогда скажете.

Так и текла жизнь, а кругом и в них самих умирала старая русская армия, превращаясь в толпу людей. Учение уже не производилось. Дисциплина умерла.

[106]

Штабное военное начальство конца 1917 года. Растерянные генералы и полковники, быстро сменяющиеся комиссары временного правительства - эсеры и эсдеки. Каждая сторона занята своими мыслями.

У офицеров тоскливое ожидание сильного человека, после поражения генерала Корнилова, сменилось апатией. Эсеры и меньшевики только и мечтали о "сохранении дисциплины армии", явно предвкушая "исторические роли" на предстоящем мировом конгрессе. Эти мечты отчасти делил с меньшевиками и высший генералитет, будущие военные эксперты на том же предполагаемом мировом конгрессе.

И те и другие тесно сотрудничали по изданию бессмысленных, по условию места и времени, приказов, о восстановлении дисциплины (типа приказа Духонин - Керенский), о срочном техническом улучшении дела снабжения армии. Планировали узкоколейки для подвоза на фронт продовольствия и снарядов и не понимали и не видели, что армия уже умерла, что у них нет уже власти заставить солдат итти не то что в бой, а даже на эти самые земляные работы, которые необходимы для постройки этой самой узкоколейки.

При установившемся среди солдат настроении их можно было погнать на работу, связанную с войной, только угрозой смерти.

- Сегодня на работу, завтра на работу, - говорили они, - а глядишь весной и опять в наступление погонят. Не пойдем.

Временное правительство не умело ни воссоздать боевого настроения, ни восстановить дисциплину. Мечтали лишь об одном: чтобы солдаты сидели по казармам и окопам и выслушивали красивенькие речи министров и комиссаров, когда тем придет охота поговорить. Ну конечно же, и в бой солдаты должны итти, когда им начальство прикажет.

Полная безнадежность положения была ясна Леваниду, и не только ему. Офицеры ходили понуря голову, молча гибла боевая часть армии. Погибал и 293-й пехотный полк. И среди солдат были люди, искренно горевавшие о гибели славного боевого полка. Но и эти люди с каждым днем гасли, блекли, темнели.

Теперь другие идеи захватили солдат. Идеи необходи-

[107]

мости немедленного мира и идея немедленного возвращения домой.

Участок фронта был глухой. Большевистская литература не докатывалась, вернее, не допускалась в полк армейским и корпусным комитетами. Полк разлагался тихо и вполне самостоятельно. Впрочем, не совсем самостоятельно. Из деревни шли письма, письма и письма...

- Долой войну, немедленно домой! - вот надежды-лозунги, которыми жили солдаты.

Тот, кто выставил эти два лозунга, как политическую программу партии большевиков, немедленно привлек на свою сторону сердца солдат 41-го корпуса.

[108]