Леванид ехал долго и длинно. До Киева ехал с неким поручиком кавалеристом, сыном богатого помещика. Кавалерист всю дорогу с упоением рассказывал, как он свою невесту, дочь другого помещика соседа, увозом, тайком от родителей, с собой обвенчал, точно во времена Пушкина.

После Киева опять поезд, потом фурманка, город Сатанув и наконец полк.

В полку никто верить не хотел, что Леванид вернулся. Развал был полный, кто мог бежал в тыл. До немцев было шесть верст. Артиллерия стояла впереди. Пехота ходила на прикрытие. Окопы стояли заброшенные, и офицеры и солдаты жили в особых, относительно очень больших и комфортабельных землянках, расположенных сзади.

В штабе полка Леванида встретили хорошо.

В командном составе дивизии произошли как раз те изменения, которые предсказывал Леванид на фронтовом съезде: дивизией командовал полковник, полками командовали капитаны. 293-м полком командовал штабс-капитан, что - рыдая вечером в докторской халупе -себя республиканцем провозгласил.

Леванид слышал, что ему в бою оторвало ногу. На самом же деле и в этом последнем бою штабс-капитан, как всегда, был впереди и, как всегда, невредим. И на этот раз пули "рыло от него отворотили".

Власти у командного состава не было никакой. Всем распоряжались комитеты.

[101]

Первое, что Леваниду пришлось выслушать в штабе полка, это просьбу забыть старую вражду с офицерством:

- Нам бы тогда с вами, -сказал штабс-капитан, ставший республиканцем. - А теперь уж вы идите от офицеров в полковой комитет.

Леванид дал на это свое согласие.

- Чую я, - говорит, - что ничего все равно не выйдет. И опять: не будь у Леванида идей - пристроился бы он в штабе полка или в пулеметную команду и коротал бы деньки. Ах нет. Хочу роту. Хочу дисциплину в армии поднять.

Грустно на него офицеры смотрят, улыбаются. Роту сейчас же дали.

[102]