Леванид приехал в Москву, лег в лазарет и стал лечиться.

В дни Тарнопольского прорыва Леванид, лежа в госпитале, горько над газетами плакал. Очень уж ему обидно было. Трудно разобраться, что так глубоко задевало Леванида. Несомненно не чувство обиженного патриота. Он и тогда не придавал объективно большого значения этому прорыву, как и позднее ничуть не расстраивался Брест-Литовским миром, отлично понимая условность этих событий. Но чувство боевого товарищества, чувство спортсмена было глубоко задето.

Выписавшись из лазарета, Леванид купил серую офицерскую тальму, нацепил две пары "кованых" погон (это те, что поярче), прицепил золоченый кортик, руку на черной шелковой перевязи повесил, новые хромовые сапоги надел и эдаким героем 1812 года по Москве прогуливаться стал. Встречал знакомых и все к нему как к "герою" относились. Левую руку жали и приятные слова говорили. Только ротный командир запасного Московского полка, в котором недолго прослужил Леванид, на улице встретившись, процедил:

- Вы, что это, в трамвае себе руку повредили? Органически шкурники Леванида не переваривали, а этот ротный классным шкурником был. Всю войну в Москве ротой в запасном полку прокомандовал.

Трудно Леваниду отдохнуть в тылу. Тыл жил такой непохожей жизнью. Конечно, тот тыл, к которому по рождению и воспитанию принадлежал Леванид. Это были месяцы упоения "свободой" со стороны либерально кадетствующей интеллигенции, тесно связанной с промышленно-торговымй кругами, бешено набивавшими себе карманы на всякого рода подрядах и поставках армии. И рядом с отвратительной на взгляд окопника Леванида, недопустимой, преступной роскошью лились реки бесконечной интеллигентской болтовни о "правах, свободе, парламенте" и т. д. и т. п. Для этих - везде море разливное, все и вся довольны собою и свободой и не довольны только одним - солдатами окопниками да еще большевиками. И трусы-то они, и шкур-

[99]

ники, и прохвосты, и революцию-то они предали, и наших "доблестных союзников" тоже.

Эти патоки брани изрыгались героями тыла, их семьями, женами и дочерьми. Они взапуски превозносили офицеров и обливали грязью солдат. А Леванид считал, что дело обстоит несколько иначе, и шкурники самые подлые есть как среди солдат, так и среди офицеров.

По Леваниду выходило, что если в России есть "герои", то это бойцы, солдаты и офицеры, люди, населяющие узкую полоску боевого фронта, в большинстве, процентов на шестьдесят, добровольно готовые итти за "родину" на верную смерть, почти отчетливо сознавая при этом полную безнадежность продолжения войны.

Тыл Леваниду представлялся собранием тех самых дельцов, кои, по выражению Щедрина, вдаль совсем не видят, но зато, что близко под рукою, с удивительной легкостью и быстротой хватают.

Было ясно, что Россия тыловая забыла о небольшой кучке людей, с дуру позволяющих вести себя на убой, а иногда даже добровольно идущих на смерть.

Леваниду хотелось закрыть глаза и зажать уши.

Рядом был другой тыл, тыл трудящихся, революционных солдат и матросов, рабочих и крестьян, но у Леванида не было с этим тылом никакой связи. Он чувствовал только определенно, что эти основные классы населения идут куда-то левее интеллигенции.

Успех эсеров на выборах в Московскую городскую думу был первым ярким признаком этого полевения. Полевение заметили, но ничего не изменилось.

Леванид не понимал или не удосужился, может быть, понять, на какой путь вступили эти массы.

А интеллигенция этого не замечала. Руководимая привычными либеральными идеями, она зачитывалась до самозабвения бесконечными страницами благопристойных "интеллигентских" газет. На Леванида эти газеты действовали невыносимо тоскливо, вызывали тошноту.

Рана закрылась, Леванид мог уехать из Москвы, но глубокий разрез, сделанный при операции на руке, требовал длительной возни с ежедневными горячими ваннами. Не то час, не то два в день Леванид разваривал руку в горячей воде.

Леванид уехал на дачу. В этот месяц Леваниду улыб-

[100]

нулась жизнь солнцем, травой, земляникой, яблоками и тем, что есть самого прекрасного на свете, - чистой любовью, первой любовью.

Но уже к концу сентября Леванид стал стремиться на фронт. Там гибнут сотни тысяч боевых товарищей. Лучше погибнуть там, чем сидеть здесь и болтать, болтать, болтать, не замечая, что родина гибнет, что эта болтовня гаже шкурничества и грязнее преступления.

Видно, действительно поправился Леванид. Снова идеи его пришпандоривать стали. Ему бы в теплом тылу сидеть, за любимой девушкой ухаживать, а он снова добровольно на фронт уехал.

[101]