Трудно представить себе что-либо более безалаберное, чем эвакуация раненых летом 1917 года, особенно на том участке фронта, который был за границей России - в Австрии.

Безначалие. Конфликты врачей с комитетами. Неразбериха.

Первое впечатление Леванида от эвакуации, это рой знакомых сестер в отряде Государственной думы. Леванида окружили, отделили от остальных раненых, увели в докторскую палату. Дали горячего куриного бульона с лапшой и куриной ножкой. Эту тарелку супа Леванид наверно никогда не забудет.

Леванид редко бывал в отряде, всего раза три-четыре, но его повидимому заметили, и офицеры - легко раненые, из Леванидова же 293-го полка - были поражены, что и на этом "фронте" Леванид их обскакал.

Думский отряд был развернут в том самом лесу, где раньше жил Леванид с докторами. Местность была знакомая, а так как у Леванида был задет нерв, то рука, хотя и с целыми костями, болела и ныла отчаянно. Не было сил сидеть на месте. Леванид пошел в тыл пешком. До Телятино версты три-четыре. По дороге попались два-три наскоро развернутых полевых лазарета. Вокруг на траве лежали раненые и мычали. По существу дела это были не раненые, а отравленные газом. Леваниду опять подвезло. Он вышел из боя раньше, чем немцы подвезли снаряды с удушливыми газами.

Боль в руке, нервное напряжение, мучительное желание поскорее удрать подальше от всего этого кошмара - "использовать свое право раненого", вот чем жил Леванид весь вечер. Ночь была мучительна. По всему фронту гремела канонада адская, беспрерывная, а фронт был только в двух верстах.

В сарае, на полу на соломе, лежали, иногда в корчах, искалеченные стонущие люди. Их сопротивляемость была

[94]

равна нулю, а адский грохот артиллерийской стрельбы все время напоминал, что никакой безопасности у раненых нет.

Спать не удавалось. Ужасающее нервное напряжение боя сказалось. Все виденное за день не хотело уходить из головы. Стоило закрыть глаза, и мгновенно вихрь впечатлений начинал принимать формы галлюцинаций. Как живые вставали перед Леванидом отдельные участки окопов, на которые он днем в бою смотрел с особым вниманием. В ушах по временам появлялось тактакание пулеметов и на фоне грохота артиллерийской стрельбы нельзя было сказать, кажется ли Леваниду, или действительно тактакают пулеметы.

Зрительные воспоминания приобрели такую яркость, что Леванид забывал, где он именно находится. На месте темного сарая он видел опять яркое солнце, поле или окоп, и вот появляются немцы...

Блестят длинные штыки, под тяжелыми касками на темных лицах блестят глаза. Леванид в ужасе просыпается. Трудно сказать, были ли это галлюцинации или исключительно яркие сновидения. Надо думать и то и другое вместе. Галлюцинации на почве переутомления и перенапряжения нервной системы сливались и непосредственно переходили в сновидения. Все же еще недели полторы после боя Леванид пробуждался от ужасных видений штыкового боя.

Утром погрузились на повозки и поползли в Тарнополь по тому самому шоссе, по которому побольше месяца назад Леванид с товарищами ехали делегатами на съезд.

Дорога - это смесь пыли, скуки, боли, жажды и голода. Наконец Тарнополь, Вокзальная площадь. Какой дикий вид...

Приезжают санитарные автомобили и выкладывают тяжело раненых на мостовые. Хорошо, что брусчатка и местами асфальт, а не булыжник. Людей с тяжелыми полостными ранами и тяжелыми костными ранениями и переломами кладут прямо без подушек и без матраца на каменную мостовую. Никто к раненым не подходит, вокзал мертв.

Этот вид потрясает Леванида. Рука болит, но все же способность ругаться и препираться с людьми утеряна не совсем. Кое-какие идеи еще пришпандоривают Леванида. Да и самому хочется поскорее покинуть Тарнополь.

[95]

Леванид бросается искать начальство медицинское. Надписи есть, все должно быть в порядке, а кругом ничего - пусто. Одни искалеченные раненые тихо стонут на площади. Солнце их печет, но никто не подает им воды, никто не обращает на них никакого внимания.

Леванид врывается в одну комнату, ругается с врачами и прорывается к высшим властям. Там, на счастье, он видит доктора П., члена Государственной думы, социал-демократа.

Доктор вместе с другими задумчиво проверяет положение флажков, обозначающих боевую линию на стенной карте.

Доктор узнает Леванида. Приветствия, расспросы. Леванид представляется докторам, его расспрашивают о ранении, о бое, но Леванид сам задает вопросы:

- Почему все стоит? Почему создан кошмар на площади?

И слышит изумленно-добродушный ответ:

- У нас конфликт с комитетом. Пока он не улажен, мы не будем работать, а низшие служащие настаивают на своих требованиях.

Леванид пробует разбудить, растолкать докторов. Безнадежно. Какое-то требование низших служащих задело такую струнку докторского самолюбия, что все горячие призывы Леванида отскакивают от докторов, как горох от стены. Доктора начинают злиться - появившаяся было сердечность тона исчезает.

- Чорт с вами, - говорит Леванид. - Я сам налажу эвакуацию, а тогда и вы начнете работать.

Леванид идет в комитет низших медицинских служащих - учреждение, повидимому, самочинное. Нежелание признать его существование со стороны докторов и послужило, повидимому, основой конфликта. Но в комитете сидят жирные тыловые фельдшера и кроме ругани у Леванида с ними ничего не получается.

И их посылает Леванид к чорту, а может быть и подалее.

Леванид идет к дежурному по станции, тот вполне разделяет Леванидово возмущение. Он готов подать товарный состав. Но, по его мнению, это сейчас бесполезно: нет людей для оборудования состава, нет людей для переноски раненых с площади в вагон.

[96]

- А материалы для оборудования есть? - спрашивает Леванид. - Доски есть? Матрацы есть? Носилки есть?

- Есть все необходимое и сверх того - совершенно излишний и гнусный конфликт медицинских работников. Комитет хочет сломить докторов "забастовкой", а доктора "принципиально", возмущенные "такой забастовкой", не хотят уступать.

- Подавайте состав, я налажу дело.

- Да разве вы доктор? - говорит дежурный по станции.

- Да, - врет Леванид. Ему ясно, что только это "да" обеспечит легко и быстро подачу состава. Кителя и погон на Леваниде нет, он в одной рубашке с рукой на перевязи.

- Ну, тогда другое дело.

Дежурный отдает распоряжение и буквально через пять-восемь минут подают к главной платформе пустой товарный состав.

Начало движения на вокзале вызвало на перрон весь комитет. Но их не прошибешь.

- Напрасно вы затеваете, - говорят комитетчики, - ничего все равно не выйдет. Мы не уступим.

Но Леванид уже имеет в здоровой левой руке ключи от пакгауза для досок, матрацев и носилок. Ему недостает только людей, но и этот вопрос он уже обдумал. Он уже знает, как он раздобудет людей.

На путях стоит эшелон, отправляющийся на фронт. Там гармонь, пьянство, пляски, но там живые люди.

Леванид отправляется к эшелону, влезает на пустую платформу, стоящую на соседнем пути, и обращается к солдатам с речью.

Эта речь в печати непередаваема. Учитывая пьяное настроение воинства, Леванид пускает в ход весь богатый ассортимент "выразительных слов", специально в качестве эпитетов и оценок поведения конфликтующих эскулапов, маленьких и больших. Солдаты сочно гогочут. Посылают делегата взглянуть на площадь. Их эшелон только что подошел и за пьяно-угарным настроением, царящим всегда в частях, едущих в бой, солдаты не рассмотрели кошмарной драмы, протекавшей на вокзале и вокзальной площади в Тарнополе.

Делегаты вернулись и встали целиком на сторону Леванида. Солдаты сразу согласились.

[97]

Леванид принял команду солдатами эшелона. Офицеры эшелона тоже приняли участие. Остальное просто. Построенных людей, привыкших оборудовать вагоны с надписью "40 человек, 8 лошадей", в данном случае не было необходимости чему-либо учить. Леванид отпер пакгауз. Досчатые нары моментально были установлены в поданном составе. Разложить по ним матрацы было тоже делом не сложным.

Самое трудное предстояло впереди: организовать переноску тяжело раненых с площади в вагоны. Тут нужна сноровка, а у простых солдат ее нет. Правда, в эшелоне были и санитары, их Леванид выделил.

В этот момент среди медперсонала произошел спасительный перелом. Комитетчики, видя, что и без них нашлась живая сила, и притом ругающая их самыми последними словами, вышли на работу. На площади появились сестры и санитары, зашевелились и доктора. Все же посадку этого эшелона Леванид довел до конца, не потому что ему хотелось: он раза два пробовал залезть в вагон на приготовленное место, но его вытаскивали сестры:

- Доктор, без вас работа не идет, ради бога! И "доктор" снова шел, ругался, приказывал и направлял.

В самую последнюю минуту на вокзал принесли двух немцев лейтенантов с перебитыми ногами. Никто не пускал пленных к себе в вагон. Леванид велел поставить их в тот вагон, в котором ехал сам. И вот, когда установка носилок с ранеными была окончена и Леванид встал уже ногами на нижние нары, чтобы лезть к себе наверх, поезд дернуло. Леванид не удержался и опрокинулся назад во весь рост. Инстинктивно он перевернулся в воздухе, чтобы раненая рука оказалась сверху. Но упал он как раз поперек обеих носилок, на которых лежали раненые немцы с перебитыми ногами. Прямо на их перебитые ноги и упал Леванид.

Немцы кричали, кусали губы, очень быстро справились с собой, только побледнели от боли.

На русской границе Леванид пересел в специальный санитарный состав и с удобствами ехал до Орла. Там поезд задержали на неделю и сказали, что, может быть, его не пустят в Москву. Леванид с двумя товарищами бежал с поезда и одиночным порядком прибыл в Москву.

[98]