"Ну, отработал", - думает он. Но нет.

В блиндаж вбегает солдат для связи. Принес записку от начальника дивизии. Ее по телефону читают командиру полка.

Оказывается, один из заамурских полков, что стоит рядом в щелях, отказывается итти в бой. Начдив предлагает установить связь и побудить солдат к выполнению воинского долга. Непосредственной связи с полком у штаба дивизии нет.

И опять все к Леваниду - иди и уговори.

И полковник о том же по телефону просит.

И опять тут обычная история приключилась с Леванидом: чем бы попросту на свою рану сослаться, ранен-де, не могу, Леванид идеями загорелся. Идеи Леванида схватывают, пришпандоривают, Леванид встает и выходит из блиндажа.

Раненый Леванид, без шапки, в одной рубашке, с рукой на перевязи, отправляется к щелям, идет в штаб заамурского полка "уговаривать".

Сейчас штаб полка - небольшая площадка под крутым скосом. На ней человек десять-двенадцать офицеров стоят. Сидит командир полка. Ряды полевых телефонов.

Полковник на вид-сырая, толстая, брюхастая баба с длинными бакенами.

- Я от начальника дивизии, - говорит Леванид, показывая записку. - Почему вы не ведете в бой вверенный вам полк?

- Вы кто такой будете, молодой человек? - срывающимся голосом, неуверенно и неумело пытается осадить полковник.

- Я председатель дивкома 74-й дивизии, - говорит Леванид. - Почему вы не ведете ваш полк?

- Они не хотят итти в бой, - говорит полковник. Леванид видит, глаза полковника смущенно бегают по сторонам. Попросту говоря, лжет полковник.

Солдаты давно повылезли из щелей и стоят на краях во весь рост, как зрители в цирке. Их очень инте-

[89]

ресует, зачем прибежал к полковнику раненый, махая бумажкой.

Что будет дальше?

- Хотите, я сам спрошу солдат, хотят они итти в бой или нет? - говорит Леванид полковнику.

Полковник не дает прямого ответа, полковник хочет задобрить Леванида, оттянуть по возможности время.

- Послушайте, дорогой, вы не торопитесь. Вы ведь из боя. Ну, как дела, расскажите, нам ведь интересно.

- Я шел в бой в первой волне, - говорит Леванид. - Я ранен при взятии пятой линии час назад. Победа наша. Ведите полк, господин полковник.

Но животный страх сковал полковника. Уходить из такой уютной норы туда, где нет ни защиты, ни спасенья от газа, пуль и снарядов, не хочется, не хочется смертельно. Глаза полковника вдруг зажигаются злобой хорька, которого хотят вытянуть из норы. У него рождается уверенность, что он достаточно властен, чтобы просто прогнать докучливого мальчишку.

Он встает и резким голосом бросает:

- Пойдите и скажите пославшим вас, что я не могу выполнить приказа, так как солдаты отказываются итти в бой.

И стоящие кругом полковника офицеры опускают головы и глаза.

- ......., - ревет он на полковника. - Мать, мать, мать, мать! Лжешь, собака, предатель. Я сам поведу твой полк, а тебя, собака, на штыки подымут...

И повернувшись к амфитеатру щелей, на краях которых стоят солдаты, Леванид ревет, указывая здоровой рукой на полковника.

- Товарищи, эта собака лжет. Она говорит, что вы не хотите итти в бой. Товарищи, пять линий из семи уже взяты. Победа наша. Не драться надо- нужно лишь закрепить взятое. И что же, вы предадите первую победу революции? Нет! В ружье! Я сам поведу вас! В ружье! Вперед! В бой за свободу, за революцию!... Ура!...

- Ура, ура, ура-а-а-а-а!! - ревут солдаты, хватают винтовки и двигаются вниз.

Первой в ход сообщения прыгает пулеметная команда со своими "Максимами", а за нею вытягиваются рота за ротой.

[90]

Полковник стоит, смешно вытаращив глаза, на своей, площадке по одну сторону хода сообщения, Леванид напротив, с другой стороны, на бугорке. Полковник смотрит в полном недоумении то на Леванида, то на своих солдат, которые у него под ногами уходят в бой.

Он наверное даже представить себе не мог, что его полком, в его присутствии, вопреки его воли, будет командовать какой-то мальчишка.

Но вот он обращается к своим офицерам с каким-то приказанием, и телефонное имущество на площадке начинает приходить в движение и складываться.

Кроме пулеметной команды спустились уже в ход сообщения еще одна-две роты.

Видя, что полковник в поход собрался, Леванид повернулся и пошел рядом с ходом сообщения по верху, подбадривая солдат. Так он дошел до того места, где солдаты покидали ход сообщения и начинали подниматься на холм. К этому моменту становится совершенно очевидно, что командная машина в полку заработала. Лезть на холм с раненой рукой в рядах совершенно неизвестных солдат невозможно и бесцельно. На роль рядового бойца Леванид уже не годится, а другой он сейчас получить не сможет. Леванид чувствует себя лишним в этом потоке людей, уходящих в бой. Он спускается немного ниже на дорогу и, опустив голову, бредет назад в штаб полка.

Он чувствует себя окончательно разбитым, сломленным. Вспышка идеологии барина, офицера, патриота, либерала, националиста, заставившая его сейчас уговорить полк и бросить еще несколько тысяч человек под пули, улеглась. И вновь поднялась со дна души та правда, которую он впервые осознал часа два, два с половиной тому назад, когда раненый и одинокий он пробирался от воронки к воронке, от одного участка уцелевшей траншеи до другого, мимо трупов и изувеченных людей, под градом пуль и под визг и грохот разрывов:

"Война - бессмыслица, - думал он, - гнусность, участвовать в ней нельзя, организовывать ее. - подлость и преступление".

И отчетливо видит Леванид, как два пласта идей борятся в его голове: один - привычные барские идеи, идеи офицера, барина и либерала: родина, отечество, честь мундира, погон, оружия, честь вообще, и рядом - лицемерное

[91]

желание самому-то уцелеть при всех этих схватках, получив достаточное количество блестящих ярких побрякушек для украшения всего мундира, и в основе всего, на самом дне души, глубокое презрение к "серой скотинке", позволяющей гнать себя на убой. Она-то проиграет во всех случаях. И другой слой идей, другая душа:

"Признаю, что нет ничего более гнусного, чем все то, чем жил и во что верил в последние месяцы. Какая гнусность гнать в бой этих темных людей, и в мирное-то время часто недоедающих и недосыпающих, и заставлять резать друг друга во имя красивых фраз, отлично при этом зная, что все материальные выгоды достанутся тебе и тебе подобным, а "серой скотинке", в лучшем случае, крест повесят на грудь".

И сознание безвыходности конфликта этих двух взаимно исключающих мировоззрений лишает Леванида всякой способности к действию.

Первая идеология так привычна, она въелась, впиталась в кровь, вторая - так ярка и так бесспорна.

Леваниду становится вдруг ясно, что вся работа его в полку есть работа хорошего механизма, которым управляли, который "пришпандоривали", как он стал говорить впоследствии, ряд привычных, навязанных ему воспитанием идей, осмыслить которые, критически отнестись к которым он не умел.

Леванид понял, что если солдатская масса тянулась к нему все это время, то тянулась лишь как к лучшему из плохих, вернее из никуда негодных.

Разве он понимал ее? Разве он жил подлинными интересами солдат?

Да ведь они для него были и сейчас остаются такой же тарабарщиной, как китайские кули, которых он видел в детстве на Дальнем Востоке.

Он чувствует, что ближе всего к своей природе, к самому себе он был в последнюю ночь, когда с наганом в руке, изрыгая на головы солдат потоки гнусной непечатной ругани, он сломал волю 1-го батальона, не желавшего итти в бой.

"Какой из меня гвардейский офицер мог бы выйти", - со злой иронией думает Леванид.

Но все же гвардейский офицер занимает лишь солидную часть миропонимания Леванида, кое-что в его голове

[92]

живет совершенно независимо от него. Новая правда расшатывает его влияние.

Леванид вспоминает, что еще месяца полтора-два тому назад он высказал в одной дружеской беседе со своими приятелями докторами одну мысль, может быть единственную умную за все последнее время:

- И что вы, господа, с четыреххвосткой-то носитесь? Кабы я крестьянином да рабочим был, погнал бы я всех нас, интеллигентов, в шею, и в учредительное собрание своего брата, мужика и рабочего послал бы. Да помяните мое слово, этим у нас на Руси и кончится.

Те в тылу, для кого лицо войны всегда прикрыто листами свеженапечатанных газет, никогда не поймут и не осознают того жуткого ощущения глупости, гнусности, подлости и ужаса, которым от него веет. Лицо войны - не лицо Медузы; оно не убивает, но кто раз серьезно и спокойно заглянул в него, становится на всю жизнь другим человеком.

Другим человеком с этого дня стал и Леванид. Не сразу превратился он из либерала-националиста, барича, поклонника "Речи'' и почитателя Милюкова в сознательного сторонника социальной революции, как единственного реального способа прекращения "международных вооруженных конфликтов". На это пошли еще годы, но 18 июня 1917 года барич Леванид получил первый удар - "по черепу". Большевизация Леванида в дальнейшем пошла именно по этой линии, по линии глубокого уважения к взбунтовавшимся солдатам и дезертирам. Для окружающих Леванида, для его тыловой родни и знакомых, ничего не было более ругательного, более позорного, чем слово "дезертир". Не было ничего более гнусного, чем бегство с фронта.

Леванид же видел в дезертире-большевике раньше всего человека, осознавшего свою личность, не желавшего больше быть "серой скотинкой", таскать каштаны из огня для командующих в тылу генералов и заводчиков. Если вдуматься в различие этих двух видов отношений к дезерти-

[93]

рам, станет ясно, что оно может поставить людей из одной семьи в момент решительной социальной схватки, по разные стороны баррикад.

[94]