Повернулся Леванид в канаве носом кверху, сел, вскочил, а потом опять к самому дну окопа прижался. И сразу тут для него вся картина переменилась. Идеи все от него убежали, упоение боем, возбуждение от опасности пропало и осталось лишь отчетливое, до боли яркое ощущение собственной беспомощности, сознание дикого ужаса своего положения.

Рука болит - ранен в предплечье, боль острая, невыносимая, но кровь почему-то не течет, кости целы. Но временами и боль забывается.

Понимает же Леванид сейчас только одно: в бою он часа два-три - часы с руки потерялись, - так приблизительно по солнцу можно определить, значит почти два часа он бежал вперед, от русской первой линии, наверное, версты две-две с половиной ушел. А туда надо дойти. Но как? Из окопа вылезти страшно, там наверху вой пуль, свист осколков, грохот разрывов. По стенкам окопа все время валятся вниз комья земли и камни, отброшенные разрывами или оторвавшиеся от своего места вследствие сотрясения почвы.

Леванид вдруг ловит в своем сознании сравнение: грохот и вой боя до момента ранения и сейчас.

Упоение боем исчезло. Леваниду до боли ясно, что он только маленькая песчинка, которая попала в большую машину, один раз уже захвачена и отшвырнута в сторону калекой, сейчас захватит, еще раз и уничтожит совсем. Страх охватывает все тело и судорожно прижимает Леванида к земле. Леванид один, стесняться некого, его никто не видит.

Но сознание говорит: сидеть на месте и страшно и опасно, контратака немцев - случайное колебание линии фронта и конец. А случайный снаряд или пуля настигнет и здесь так же хорошо, как и в другом месте.

Надо итти.

Но куда?

[83]

Посмотрел Леванид на солнце. Должно быть двенадцать часов или час. Солнце на юге и в окоп в длину светит, значит окоп с юга на север идет, т.е. параллельно немецкому и русским фронтам.

Прикинул Леванид в уме ту кривую, по которой он бежал в атаке, и решительно повернул на север.

В левой руке Леванид наган зажал, но он слишком хорошо понимает свою полную беззащитность.

Иногда описывать любят, как раненые на полях сражения под трупами лежа в сознание приходить начинают. Да только - чорта ли в нем - в трупе-то? Это конечно, сидя в уютном кабинете, около лампы с зеленым абажуром и на любимую женщину глядючи, да еще сверх того после сытного обеда ароматную папироску покуривая, прямо душещипательно это себе труп разлагающийся представить, который на моей или под моей "простреленной" грудью лежит.

Только там, в сраженьи, труп он ту прелесть неоценимую имеет, что он тебя не ударит и не застрелит, а значит он не то, чего надо бояться.

А вот подумаем над положением человека, для боя негодного, пробирающегося по развороченным траншеям к одиночку, постоянно натыкающегося то на завалы, то на рогатки, загораживающие путь.

А тогда положение раненого становится ужасно: вылезти из окопа нет сил, стенки высокие отвесные, вперед нельзя, а назад - уже пройдено не то четверть, не то полверсты, итти назад попросту нету сил.

Раненый идет то спокойно, то нервно припадает к стенке, боязливо заглядывая за траверс, то падает на землю, спасаясь от воя пролетающей очереди тяжелых снарядов. Всегда кажется, что тяжелые снаряды разорвутся вот-вот у самых твоих ног.

Раненый встает, идет дальше, нещадно, дико ругаясь на каждое новое сотрясение воздуха, на каждое новое проявление разрушающей силы врага.

Вот только что было хорошо - тихо-тихо, один треск пулеметов и звон и визг осколков. Но вот немцы присылают одну-две-три очереди тяжелых снарядов. Раненого сшибает с ног, оглушает, засыпает землей. Он вскакивает, стряхивает землю и снова идет.

Появляются трупы, их много, очень много. Это место

[84]

рукопашной схватки. Окопы разворочены тяжелыми снарядами. Леванид видит убитых немецких офицеров, на них бинокли, парабеллумы, каски, все то, за чем Леванид охотился в тылу, там в Петербурге, в Москве. Охотился и потом, уже на фронте, в первой линии.

Но сейчас, здесь, ему так гнусно вспоминать об этом. Слишком глупо и грустно то, в чем он только что по собственной воле, настеганный и пришпандоренный своими идеями, принимал участие. Леванид с отвращением вспоминает о своих мечтах: взять с боя оружие у врага. Какая это, в сущности, гадость.

И снова вихрь идей налетает на Леванида, он забывает окружающую обстановку, он видит только одно, гнусную жестокость тех, кто три года тому назад, имея всю полноту власти, подверг миллионы людей этой жестокой, дикой и мучительной участи.

Леванид начинает злиться.

Эти идеи, эта злость, приводят в порядок сознание Леванида. Он вновь чувствует себя офицером.

Он замечает знакомую вершину Утюга, он понял, что подходит к первой немецкой линии. "Ну, теперь помогай: бог", - думает Леванид, и начинает быстро, насколько позволяет ранение, выбираться из окопа, а потом пробираться через луг, лежащий между первыми линиями. Опять кругом близко-близко пьюпьюкают пули, опять свистят осколки. Но Леванид уже взял себя в руки. Он понимает, что сейчас приседаниями не спасешься. Теперь все - дело случая. Место же открытое, с полкового наблюдательного пункта в бинокль увидать могут, и выпрямившись, он переходит луг, даже не нагибая головы.

Перед ним гигантская воронка - тут взорвали горн, на ее скосе лежат два унтер-офицера и стреляют по склону в небо.

- Вы что тут делаете, мать, мать, мать, мать! - орет Леванид.

- Сражаемся, - отвечают они, и тут же начинают стрелять по склону воронки кверху.

- Вперед, трусы! - орет Леванид, забывая все свои гуманные мысли и, видя, что они не встают, стреляет левой рукой из нагана в землю между ними.

Солдаты вскакивают и убегают.

"До следующей воронки", - думает Леванид, глядя им

[85]

вслед, и, выскочив из горна, под пулями, перебегает первую линию русских окопов. Спасен.

Почти спасен.

[86]