Вдруг, как вздох, пронесся по окопу шопот:

- Пошли! пошли!

Направо, по горе, к самой вершине Утюга, кверху, согнувшись в спине, быстро-быстро побежали серые комочки, блестя штыками винтовок.

- Ребята, вперед! - заорал Леванид, - вперед! Сам выскочил наверх из окопа и побежал.

Но оказалось, что перед полуротой Леванида немецкие рроволочные заграждения уцелели. Направо, налево, русская артиллерия сравняла их с лицом земли. Перед Леванидом же с его полуротой заграждения стояли в полной неприкосновенности. Солдаты заметили это раньше Леванида и полегли, Леванид бежал скорее их, сейчас он был один впереди. Обернувшись, увидя, что солдаты легли, Леванид остановился, повернулся спиной к немцам и стал кричать и махать палкой.

Стоять так было трудно, очень трудно, так как летящие пули, треск пулеметов, вой своих и немецких снарядов создавали ощущение какого-то мощного угрожающего потока, омывающего тело со всех сторон, как воды быстрой

[74]

реки омывают купальщика, осмелившегося встать на дно. Это ощущение охваченности струями острой угрозы сопровождало Леванида в течение всего боя, выплывая на поверхность сознания особенно резко каждый раз, когда Леванид останавливался, все равно один или в кучке с солдатами.

И вот, стоя так, во весь рост, спиной к пулям, слушая как они часто-часто свистят мимо ушей, Леванид орал голосом диким, напряженным до хрипа.

- Вперед, мать, мать, мать, мать!

- Вперед, мать, мать, мать, мать! И махал палкой.

И непрерывно ощущал Леванид волны охватившей его реки и даже упирался немного, как будто кто действительно толкал его в спину.

Хочется Леваниду уступить волне, приникнуть к земле, но вся воля направлена на то, чтобы стоять во весь рост, вытянувшись, как на параде. Ноги припаяны к земле, все мускулы тела напряжены до последней степени. Сознание, что ни свист пуль, ни ужасающее такание пулеметов за спиной не могут сломить и заставить наклонить хотя бы голову, наполняет душу упоением неизъяснимым, подлинным упоением боя.

Солдаты, видя, что Леванид стоит и даже не гнется, начинают отлипать от земли и по одному перебегают вперед. Вот началась общая перебежка, и теперь солдаты невольно равняются по Леваниду. Леванид стал вождем маленькой полуторы, но под самым серьезным, настоящим, всамделишным, боевым огнем.

Нервное напряжение, вызываемое условиями современного боя, непередаваемо. Его нельзя себе представить, его надо пережить. Живут вое клеточки тела и за одну минуту такого боя несомненно устаешь больше, чем за часы уси-леннейшей мирной физической работы, даже если фактически в эту минуту боя стоишь совершенно спокойно. Военные спецы обозначают это состояние как "психическое состояние, вызываемое условиями современного боя".

Все впечатления необычайно ярки и красочны, а время тянется медленно-медленно, или, может быть, наоборот, мысли летят вихрем: за каждую секунду, за каждый шаг, успеваешь передумать столько, сколько в обычных условиях хватило бы часа на два, на три.

[75]

Но ведь это все еще не бой, это лишь начало боя за укрепленную полосу, первая линия которой снесена огнем нашей тяжелой артиллерии, и немцы из нее ушли еще до прихода Леванида.

Первая волна русских заняла первую немецкую линию без штыкового боя.

Но огонь неприятеля настоящий, напряженный, убийственный.

Вон направо, на спине у крайнего солдата на рубашке, на старой гимнастерке защитного цвета, отстиранной почти добела и чистой по случаю боя, побежала красная струйка. Солдат замедлил ход, винтовка выпала из рук и на следующем шагу он клюнул носом. Вон налево еще один, вон еще и еще... Начали падать по несколько солдат сразу.

- Трррах, трррах, трррах, взгиинннн!

- Трррах, трррах, трррах, взгиинннниинннн!!.

Это уже совсем всерьез. Рвутся очереди тяжелых шестидюймовых, а может даже и девятидюймовых, то справа, то слева, то спереди, то сзади, то опять справа и слева.

Каждую секунду вздымаются к небу со страшным грохотом по четыре черно-огненных столба, наполняя воздух грохотом, вонью, визгом и звоном осколков, вскрикиваниями и стонами раненых.

Немцы хотят смять, запугать, деморализовать, тем самым остановить и отбросить непрерывно льющийся поток русских цепей.

Полк Леванида идет на участке в семьсот шагов восемнадцатью волнами.

А вот залились хором пулеметы: трата-та-та-та-так. Кто не слыхал этого дикого, мощного, настойчивого тактания, сопровождающегося воем пуль, то нарастающего, то слабеющего, то обрывающегося на момент, когда цепи залегают, то вновь начинающегося с еще более дикой энергией, тот не может представить себе какое действие оказывает оно на нервы.

Пули уже перестали пьюпьюкать, они визжат. Визжат так, как визжит чесуча в зубах китайского торговца, когда он продергивает ее быстрым движением справа налево, чтобы показать, что шелк настоящий.

Уже прошли вторую линию и опять не встретили немцев, хотя окопы нашли в лучшем порядке. От русского огня они пострадали меньше.

[76]