Переутомленный работой, проделанной за ночь, Леванид спал и снов не видал.

- Вставайте, господин прапорщик, вставайте! - тряся Леванида за плечи и ласково улыбаясь, говорил какой-то солдат, навернее, ротный телефонист. - Через пятнадцать минут атака, не опоздайте.

- Атака? - Леванид вскочил.

Яркое солнечное утро. Спать хочется досмерти, а тут говорят "атака". - "Чоррт!"

- Давай воды!

Освежив лицо, Леванид в самом радужном настроении отправился к своей полуроте. Да как же не радоваться? Успех за время вчерашней ночи не ясно, но буйно переживается всем существом и как бы несет Леванида на поларшина над землей, и солнце светит радостно и весело, тепло-тепло, а в то же время с прохладцей, как светит оно только ранней весной.

Напротив по склону холма, кверху, чудный ковер цветов, яркие красные огромнейшие галицийские маки, синие васильки, яркие желтые лютики, небо синее. А взглянуть назад, на вторые линии за реку, - опять яркий красный ковер маков, кое-где прорезанный белыми линиями окопов и ходов сообщения. Прямо марсианский пейзаж, если верить Уэльсу. Лишь кое-где лужайки всамделишной настоящей зеленой травы. А внизу долины реки Жолмувки, - вся она как "развернутый наперсток", воронка к воронке - свежая коричиевая земля блестит на солнце и лишь ярче оттеняют ее небольшие кусточки яркозеленой травы, уцелевшей на границах между воронками. Кое-где в воронках блестит вода.

Воздух пьяный, молодой, весенний. Странно, канонады не слышно, но воздух наполнен визгом и звоном летящих осколков и пьюпьюканием пуль.

За поворотом окопа, у бетонированного пулеметного

[72]

гнезда стоит ротный командир. Кавалер Георгия и золотого оружия. У него припадок нервной дрожи.

- С добрым утром! - говорит Леванид.

У поручика ляскают зубы:

- Ка-а-а-ак вы-ы мо-о-жете у-улыбаться сейчас перед бо-о-ем?

- Дорогой, если бы я столько дрался, сколько вы, и я бы не улыбался. А сейчас нервы свежие.

И уже сверлят, пришпандоривают Леванида идеи: вот человек безупречной храбрости, три года бессменно в окопе под огнем, в послужном списке - всему полку известно- шестнадцать больших штыковых многодневных боев. Два раза ранен, контужен и нет ему смены. А в тылу, начиная с тыла фронтового, со штабов дивизии, корпусов и армий, сидят в безопасности по протекции жирные и толстые офицеры, за всю войну не бывшие не то что в бою под пулями, но даже не удосужившиеся просто, хотя бы в период затишья, из любопытства посетить первую пехотную линию.

И вот, безупречный офицер, много раз зарекомендовавший себя в бою, стоит сейчас перед своими солдатами, которых должен сейчас вести в бой, и стоит в таком нервном состоянии, что ему стыдно за себя.

Тут же стоит зачем-то начальник разведочной команды полка, поручик Александров, любимец командира полка, Леванида ненавидит глубоко, искренне, но как всегда с улыбочкой:

- Здравствуйте, Леванид, - говорит он. - У меня большой опыт и верный глаз. Взгляните мне в глаза. - Ну, так и есть. Прощайте, голубчик, вас сегодня убьют. У кого перед боем такие глаза, те не возвращаются.

- Вы любезны до конца, господин поручик - цедит Леванид сквозь зубы, - и уже радость утра начинает гаснуть и подыматься злоба на Александрова, как-то странно перемешанная с буйной радостной отвагой, что наконец будет перейдена линия, вот уже сколько месяцев бывшая запретной чертой.

Леванид идет налево по остаткам окопа. Только десять часов тому назад он проходил по этим самым воронкам и ямам, но при ярком солнечном свете он опять не узнает места.

Вот первый раненый. Шальная пуля пробила ему грудь,

[73]

он свалился. Его подняли. Он весь в меловой пыли, не дышит, а хрипит и захлебывается, дергаясь всем телом. Почвенный мел так густо покрыл его руки, и одежду, что даже трудно представить себе, что это человек, а не паяц или кукла, которых дергают за веревочку.

К своей полуроте Леванид подходит улыбаясь, насвистывая марсельезу.

- А мы думали опоздаете, - говорит какой-то солдат.

Интересно. Леванид почти не видит людей, но обстановка, камни, уступы почвы врезаются ему в глаза и в память. Нервное напряжение все усиливается и усиливается.

- Вот я вам ступенечку отрою, чтобы из окопа удобнее лезть было, - говорит взводный и начинает рыть в уцелевшей стенке окопа уступы.

"Действительно, - соображает Леванид, сейчас надо выскакивать из окопа, а это не так просто".

[74]