Пошла делегация.

- И не одна, а две обезьяны в холодную воду лезут, четыре, вернее, - Леванид доктору шепчет, - да не в холодную, а в горячую.

[63]

Доктор смеется.

Только как за первый гребень холма вышли и на участок 1-го батальона вступили, не до смеху стало. Шестидюймовые так очередями и ложатся, не поймешь как и куда итти.

Перебежками, прыжками, кланяясь, падая на землю и вскакивая, побежали товарищи делегаты в гору к первой линии к участку второй роты.

Полтора месяца, март и полапреля, стоял на этом самом участке окопов Леванид, в мелких боишках ночных участвовал, думал, что каждый камень, каждый выступ ему известен, ан, глядит и ничего не узнает. Одни воронки, штука к штуке. Туда-сюда делегаты бросаются, не всегда слышно и видно друг друга. Разрывы непрерывно следуют друг за другом то близкие, то дальние, и в воздухе непрерывный вой и визг осколков, тонкий-тонкий и очень пронзительный:

- Взузиинннннуууииивзззз!...

А доктор, как всегда, в белой рубахе, на версту видно. А до немецкой линии ближайшей шагов шестьдесят-сто...

Наконец прыгнули делегаты в первую линию, но что от нее осталось, от удобнейшего, плетенкой обделанного окопа?! Кругом ни души, да и понять нельзя, как тут уцелеть-то хоть одной душе можно.

- Надо думать в лисью нору укрылись, - Леванид говорит.

Пошли перебежками к норе. Собственно, то не нора была, а начало галлереи, которую для горна вели. Горн - это подкоп под противника, конец которого забивают динамитом, а потом динамит взрывают. Такой недостроенный горн на счастье солдатское на том участке имелся, в него и забилась рота, около ста пятидесяти человек.

Заглянул Леванид в галлерею, она круто так под уклон шла: сидят люди, на согнутое колено голову опустили. Ног поперек галлереи не протянешь.

Свечи то тут, то там мерцают. Да и низкая та галле-рея, на полный рост не встанешь, и не только что Леваниду, а и малому человеку нагибаться в ней приходится. Леванид же роста хорошего был.

Подошел командир роты с младшим офицером: - Побеседуйте, - говорит, -с ротой, прапорщик Леванид, может успокоятся и в бой согласятся итти.

[64]

- Побеседую, - Леванид отвечает, - а сам думает, от разрывов беспрестанных содрогаясь: "Н-да, самая подходящая обстановочка для беседы. Вот бы для талантов гражданина Керенского применение. Это тебе не московский Большой театр, или там зал дворянского собрания в Каменец-Подольске. Тут как-то по-другому действовать придется, но только вот как?"

Попробовал Леванид говорить, да разве в такую трубу, наполненную влажным спертым воздухом и телами дышащими, прокричишь? К тому же передние скучились, все отверстие галлереи закрыли головами, до задних-то и слова совсем не доходят. Только и слышно как сзади кричат: "Товарищи, нам не слышно!"

Замолчал Леванид.

Что делать?

И видит Леванид - загомозились солдаты чего-то, потом передние расступились и наперед ротных делегатов и еще четырех человек из галлереи выпихнули.

Последние четыре все старшие унтерцеры, а нашивки у них черные, значит недавно прибыли из тыла. Да и не знает их Леванид. А старший унтерцер в полку - персона, без малого всех старших унтерцеров своего полка коротко знает Леванид.

- Это из присланных полицейских, - Жуков Леваниду на ухо шепчет.

- В чем дело, товарищи? - говорит Леванид.

- А вот в чем, - один из членов ротного комитета говорит, - постановила рота: убеди этих четырех человек, ну тогда вся рота и пойдет, согласен?

Так прямо на "ты", чувствуя момент и свою силу, Леваниду в лицо и режет.

- Согласен, - Леванид говорит, - и тут уж нето что идеи его пришпандорили, а озлился он, инда света не взвидел, на тех полицейских глядючи. Согласен, - повторяет, - идемте, товарищи.

- Куда?

- А уж это, - говорит Леванид, - мое дело, не на людях же с вами говорить будем.

Те было протестовать стали, да спасибо очередь тяжелых так близко разорвалась, что все в нору отскочили, а Леванид со своими товарищами тех четырех полицейских от входа в нору отгородили.

[65]

- По этому ходу сообщения, прямо перед собой, шагоом маарш! - рявкает Леванид, - некогда тут разговаривать, - добавляет он сквозь зубы злобно-злобно, а сам наган из кобуры достал и за ними идет. Остальные делегаты за Леванидом следом.

Только тут, идя по ходу сообщения в минуту затишья, - стрельба и разрывы минуты на полторы смолкли, - понял Леванид, почему он и другие товарищи делегаты так легко и быстро передвигались.

Лунища была - во всю рожу.

Ночь чудная весенняя, теплая.

Леванид окопы знал, и гнездо пустое бомбометное хоть и с трудом, но нашел. Городовых остановил, дав им сначала вперед пройти.

- Один со мной беседовать пойдет, а остальные пусть тут стоят, и чтобы не разговаривали. Вы, товарищ Жуков, при них на манер часового встанете. Винтовка заряжена?

- Так точно, господин прапорщик.

- Понятно?

- Да.

- Ну-с, а вы, товарищ, с нами сюда пожалуйте, - и показывает городовому дорогу в гнездо бомбометное. Показывает рукою и следом сам за ним с доктором и с Ильиным, который тоже с винтовкой идет. Наган Леванид в кобуру спрятал.

Эх, и зачем тут только Леванид идей своих не скрутил и пришпандоривания не приостановил!

Уговорить полицейских все равно нельзя, погулял бы Леванид с товарищами ночку по воронкам, и делу конец.

Какое тут! Зубы у Леванида стиснуты, весь, как литой.

Как он этого скота уломает, не знает Леванид, но что уломает обязательно, в том не сомневается. А городовой глядит назад через плечо на Леванида и видит: идет за ним длинный голенастый прапорщик, безусый, рыжеватый, совсем мальчик. "Ну, - думает городовой, - не таких осаживали".

Вошли в гнездо.

Гнездо бомбометное простую яму глубиной аршина в два с половиной представляло, со скошенными слегка стенками, четыре на три аршина площадью. Приложился это городовой к стенке левым локтем, а другой рукой в карман

[66]

за табаком полез и к Леваниду небрежно обратился, осмелел, видно, за время ходьбы:

- Ну, ваше благородие, простите за старое величание, выкладывайте свой резонт, только наперед говорю тебе...

- Встать по службе, сволочь ты этакая, мать твою мать, мать, мать!... - заревел Леванид, себя от бешенства не помня, и наган в грудь городового упер. Того точно ожгло.

- Понимаешь ли ты... мать твою так и эдак, а потом снова так и так - кто я такой, знаешь ли ты, гадина и прохвост, с кем ты говоришь?

- Так точно, ваше высокоблагородие, понимаю.

- А знаешь ли ты, что вот тут еще старший врач полка стоит и еще один член комитета полкового, знаешь............?

- Так понимаешь ли ты,...... что если я тебя сейчас застрелю, а они покажут, что ты пулей случайно убит, то за то мне при всех и после всех революций ничего не будет?

Дрожать городовой начал: "Точно так, - говорит, - понимаю".

- Так согласен ты,...... так и эдак, завтра в бой за революцию и свободу итти?

- Так точно, ваше высокоблагородие, согласен.

Тут Леванид к трем остальным вышел.

- Товарищи, товарищ ваш согласен, ну, а вы как?

- Да только быть этого не может, чтобы он согласился, - говорит один из трех.

- Так точно, - первый городовой заявляет, - я согласен.

- Ну, как он, так и мы. Значит согласны.

- Идем тогда к роте.

С этого момента не одни идеи Леванида пришпандоривали. Удача улыбнулась ему. Почти безнадежное дело оказалось выигранным, а к этому делу он даже и не представлял как и приступиться. Леванид почувствовал, что сразу вырос в глазах товарищей по делегации. Он чувствовал, что до этого момента они шли за ним неохотно, вполне уверенные в неуспехе. Самые понуренные фигуры их казалось говорили Леваниду: ничего-то на этот раз у тебя, голубчик, не выйдет, зря таскаемся. И вдруг кривая подвезла и вывезла. Да и власть над человеком, которого он только

[67]

что на мушке нагана держал, в голову ударила. Чувствовал Леванид, что в эту минуту может он казнить и миловать - это ли не власть? Чувствовал также, что теперь остальные делегаты лишь сопровождающие стали, он - признанным центром, вождем.

Сияющий, выросший, уверенный в себе, вернулся Леванид с товарищами к роте.

- Они согласились, - заявил он ротному комитету, - дело кончено.

Та в изумлении лишь ногами переступают. И вдруг из задних рядов раздался неуверенный, сам себя стыдящийся голосок:

- Нас в первой волне итти уговариваешь, а сам в восемнадцатой пойдешь.

- Ага, - сказал Леванид, - не выдержали. Я вам уже предлагал итти вместе с вами, раз один протест есть, я пойду с вами в первой волне.

И тут же, обернувшись к командиру роты, именем командира полка, приказал одного из младших офицеров перевести на свое место в 3-й батальон.

- Поручик, - закончил Леванид, - я пойду с вами, солдаты со мной пойдут, а теперь, ребята, спать.

И пошли делегаты на соседний участок, на участок первой роты. Там дело было "хуже". Окопы оказались целы, снаряды лишь свистели над головами, разрываясь где-то внизу у подошвы холма. Да и говорить пришлось не с городовыми, людьми абсолютно изолированными в солдатской массе, а с самым настоящим и лично знакомым ротным комитетом. Да еще собравшимся в большой и комфортабельной землянке ротного командира. Солдаты уперлись, настойчиво и даже озлобленно защищая свою жизнь, может быть, чувствуя трагическую бессмысленность и бесполезность предстоящего на утро боя.

Блиндаж был большой, Леванида с товарищами встретил командир роты, веселый, славный парень, белобрысый, волосы, что лен. Несчастный, он в этот день только что вернулся из отпуска, был оживлен, болтал без умолку. Через четырнадцать-шестнадцать часов Леванид увидел комок тела, свернувшийся на носилках. Комок вываленный, как в муке в меловой пыли, покрытый белыми повязками в ржавых красновато-бурых пятнах. И комок сказал ему:

[68]

- Это я, Максимов, все ребра у сердца к чорту, осколок около пуда.

А еще через два часа он умер.

Но сегодня, сейчас, он еще был оживлен и весел и пока ходили за представителями ротного комитета, Максимов болтал, как машина заведенная, угощал делегатов сластями и вином, что с собою из отпуска привез.

Пришли солдаты и организованно заявили, что дискуссии открывать не станут, зная, что прапорщик Леванид говорить горазд, и в бой не пойдут.

Сказали и к двери было направились.

Начни Леванид с этой роты, он наверное с ними не справился бы. Но теперь, окрыленный успехом, уверенный в себе и в своей власти, Леванид не сомневался, что сломит сопротивление и этих людей.

- Молчать, предатели! - заревел он. - Вторая, третья, четвертая роты согласны итти, а вы нет? (Леванид врал, ибо настроения третьей и четвертой рот он совершенно не знал.)

Провода телефонов были перебиты, и никакой другой связи из-за ураганного немецкого огня в данный момент между ротами не существовало. Никто не думал, что снизу в роту можно пробраться, и появление Леванида с товарищами из штаба полка было само по себе вроде разрыва бомбы.

- Я предлагаю вам, - ревел Леванид, - на выбор следующее: или соглашайтесь итти в бой, или оставляйте винтовки и идите сейчас же в Козово в тыл как дезертиры, а если вы выбора не сделаете, если с винтовками в руках вы останетесь в окопах, я за час до начала атаки приду с третьей ротой и перебью вас, как собак. Ну что же, уходите? Уходите, иуды!

Солдаты оторопели. Таким они Леванида не видывали. Они верили всему, что он сказал, как верили этому командир роты и младшие офицеры.

- Товарищи, - сказал командир роты, - весь батальон идет, неужели же мы одни?

В ответ солдаты заговорили все сразу.

- Так третья и четвертая роты согласны итти? Они еще колоть нас хотят, сволочи, сами подговаривают. Так?

- Да, так, - соврал Леванид, но соврал решительно и упоенно и он уже подсознательно чувствовал, что победил,

[69]

что его вранье, его самоутверждение восхищают его товарищей по делегации и покоряют тех, кого должны покорить. Леванид закусил удила. Идеи, злость, а главное упоение власти, удивительное чувство легкости, уверенности в себе, несли его к успеху.

- Ах они шкуры, сами зачинщики, а теперь, накося, колоть пойдем, - забормотали члены ротного комитета.

И потом:

- Ну как все, так и мы.

- Поручик, - возгласил Леванид, - дело кончено. Кубарем от воронки к воронке под непрерывный вой снарядов и грохот и свист разрывов скатилась делегация вниз к третьей и четвертой ротам.

Тут Леванид не церемонился совершенно. Уверенным генеральским тоном приказал он созвать в землянку командира батальона, оба ротных комитета, господ офицеров и взводных унтер-офицеров сверх того.

С места в карьер, не дав вздохнуть вошедшим делегатам от солдат, набросился на них Леванид. Набросился со всем опьянением от только что одержанных побед, со всем упоеньем от только что перенесенной смертельной опасности.

И уже через минуту услыхал покорное:

- Ну что же, как все, так и мы.

- Я буду завтра драться в четвертой роте вашего батальона, - заявил Леванид командиру батальона. - Прапорщика Столярова я послал на свое место в 3-й батальон.

После этого солдаты ушли, а Леванид с товарищами пошли к командиру полка. Жуков и Ильин тоже пошли спать в роту. Они из 1-го батальона были.

[70]