Спит Леванид и во сне по берегу реки Учи, что у Пушкино под Москвою течет, гуляет.

[60]

Только вдруг кто-то его за ногу хвать и в реку тащит, вода холодная-холодная.

Проснулся Леванид, смотрит, а это денщик командира полка его будит и с ног одеяло сбросил.

- Сколько времени? - Леванид спрашивает.

- Девять часов, двадцать один час по-новому, - денщик отвечает.

Встал Леванид, встряхнулся, рукой по бритой голове провел и в штаб пошел.

- Ну, так и есть! - Полковник его встречает. - У же и плоды посещения начальства налицо. Читайте, - и сам Леваниду в руки бумажку подает. Бумажка - листок из полевой книжки, на листке рапорт командира 1-го батальона написан:

"Настоящим доношу, что солдаты вверенного мне батальона через представителей ротных комитетов меня известили, что завтра в бой они не пойдут, потому ответственность за боевую работу вверенного мне батальона нести не могу".

На обороте листка рукой полковника было написано: "Председателю полкового комитета, прапорщику Леваниду: предлагаю уладить. Командир 293-го пехотного Ижорского полка".

- Я хотел вам записку с денщиком послать, - добавляет полковник, - а потом рассудил- лучше этого рапорта комбата пока что лишним людям не показывать. - Прочитайте и это, - полковник говорит и еще Леваниду бумажку протягивает.

Бумажка - новое постановление объединенного заседания ротных комитетов 1-го батальона, значилось в ней:

"Мы - не предатели родины, мы только за очередь. В прорывах 1916 года 1-м батальон всегда первым шел. В этом бою по справедливости в первой линии 2-й батальон итти должен".

- Ну, уладьте, голубчик, - говорит полковник, - ну что вам стоит? - и опять голос полковника ласково зазвучал, как в тот раз, когда не знал он, что ему с приказом о наступлении делать.

[61]

- Что же, - говорит Леванид, - попробую, но не больно легкое это дело. Комитет полковой созвать надо.

- Уже созван, - полковник отвечает.

- Так идемте.

Пошли.

Комитет в блиндаже перевязочного пункта собрался, в отделении, куда временно тяжело раненых относить должны были. На следующее утро, часам к двенадцати, блиндаж этот весь был завален свежеперекалеченными людьми.

Комитет полковой в полном составе собрался. Открыл Леванид заседание:

- Известно ли, - говорит, - зачем собрались?

Оказалось уже всем известно - представители 1-го батальона рассказали, и все в один голос:

- На вас, прапорщик Леванид, одна надежда, - и добавляют тут же: - только что и делать не знаем, ведь о перемене мест 1-го и 2-го батальонов в настоящую минуту и думать нечего. Участок 1-го батальона под самым Утюгом. До немецких окопов, сами знаете, стояли там, только шестьдесят шагов, а теперь немец тяжелыми так все по участку и по ближайшему тылу кроет... Или вы, прапорщик Леванид, или никто. Говорите, что делать, - как один человек исполним.

- А соседний батальон заамурцев, - тут же кто-то сообщает, - уже винтовки побросал и в тыл ушел, но только один батальон, остальные остались.

И опять тут та же история произошла, что с Леванидом в трудные моменты жизни приключалось:

Леваниду бы на все смотреть попросту, по-хорошему: в результате посещения начальника дивизии полк взбунтовался. Итти в 1-й батальон нельзя -расстояние пятьсот шагов, и в данный момент вся площадь под ураганным огнем тяжелым. Дело безнадежно, вина не наша, и не пришлось бы завтра никому в бой итти; заамурцы ушли, наши присоединились, остальные, как пить дать, поддержат... Ан, нет.

Идеи любимые в голове Леванидовой вертятся, и него что царапают или пришпандоривают, а прямо как в тиски зажали. Леванид себя как из одного куска камня высеченным чувствует. Знает Леванид, все на него смотрят. От одного слова его зависит, либо Леваниду Леванидом

[62]

с идеями остаться, либо начать попросту жить, как все, стоящие перед мим - безо всяких, значит это, идей. Ну и идеи, в Леваниде сидящие, это чувствуют, либо пан, либо пропал, и ни на минуту своего стягивания и пришпандоривания не останавливают.

Помолчал Леванид, помолчал, чтобы время выиграть, а потом и говорит:

- Слушаться будете?

- Все как один человек! - хором комитет отвечает. А старший доктор, что хорошо на лошади верхом ездит, к Леваниду наклонился и на ухо на немецком диалекте насмешливо шепчет:

- Наступает теперь минута, когда некой обезьяне прыгать в холодную воду приходится.

Даже виду Леванид не подал, что насмешку дружескую услышал, так это его идеи в руках держали и так это величественность момента он сознавал и за "отечество революционное" кровь свою проливать стремился.

Помолчал опять Леванид и говорит:

- Коли так, коли слушаться обещали, то вот что я нахожу нужным: делегация в составе меня, старшего врача и товарищей Ильина и Жукова пойдет сейчас же на место и солдат уговорит.

- Зачем старшего врача? - говорит полковник.

- Нужным нахожу, - Леванид отвечает, - обещали слушаться, ну и слушайтесь...

- Я готов, - говорит врач.

- Возьмите винтовки, товарищи, - Леванид Жукову и Ильину бросил.

Им сейчас же винтовки санитары достали, свои они из роты не захватили. Оба солдатами были, унтерцер и ефрейтор.

- Зарядите винтовки, - Леванид приказал.

[63]