Прошло дня два. Как-то утром проходил Леванид мимо блиндажа командира полка. В окошке голову командира полка увидел. Голова ему закивала и сейчас же сам полковник на пороге показался и немедленно Леванида окликнул. Однако и окликал Леванида и вел себя господин полковник весьма таинственно, даже воровато.

Леванид заинтересовался в чем дело и хотел было в блиндаж итти, для чего по ступенькам, их пять-шесть было, быстренько вниз спускаться стал.

Однако же Леванид только на господина полковника налетел, так как в расчете своем ошибся: полковник никакого желания в блиндаж входить не проявлял.

Наоборот, с неожиданной кротостью, обе руки Леваниду в грудь упер и всей внешностью просьбу остановиться и молчать изобразил, чем Леванида у входа в землянку и задержал. Тут же, в кармане кителя порывшись, небольшой конверт с печатью сургучной вытащил и Леваниду его к самому лицу поднес.

- Понимаете?...

- Понимаю.

Ясно было: пакет - приказ о наступлении.

- Голубчик вы мой, что же мне теперь делать, как я солдатам о наступлении скажу? Я и в штабе ни одной душе не говорил. А этот конверт в большой был вложен с картами, его никто не видел. Кроме меня во всем полку вы первый. Здесь нас никто не слышет. Скажите, милый, что же нам делать?

Действительно, местечко было укромное: толстая тяжелая дверь блиндажа с одной стороны, и окопчик, который к ней подводил, с другой.

- Дайте письмо мне и никому не говорите ни слова. Я сейчас соберу митинг и поздравлю солдат с наступлением - пока никто ничего не знает. Предоставьте все мне. Как председатель полкового комитета, беру ответственность всю на себя.

Моментально полковник Леванидову просьбу исполнил. И любопытно, как по лицу полковника сразу несколько мыслей пробежало: сначала радость, что огромная ответ-

[51]

ственность снята с него, потом на секунду злорадство: уж и влопаешься же ты, брат, а потом установилось грустное сожаление: эх, все равно у нас с тобой ничего не выйдет!

Леванид же, на каблуках повернувшись, рысью из окопца вылетел и к соучастникам своим побежал. На ходу уже надлежащего члена полкового комитета встретил, экстренный полковой митинг собрать приказал. А пока солдаты бросали карты, гармонику, качели или попросту, ото сна просыпаясь, глаза протирали, а потом, оправляя одежду, собирались на митинг, Леванид срочно успех подготовлял.

Быстрота и эффектность - больше ничего. Главное - не допускать дискуссии. Прения все погубят.

Потому тайну великую только двоим он открыл. Старшему врачу, взяв с него слово молчать, ему не открыть было нельзя, слишком влиятельный человек был и, по необходимости, капельмейстеру полкового оркестра. Тот, собственно, сам сразу догадался, а услуга его необходима была.

И еще подбегали солдаты к митинговой толпе, как уже Леванид с недоумевающим полковым комитетом на трибуну взобрался, а под трибуной, сбоку, полковой оркестр в полном составе.

Как только молчание водворилось Леванид торжественным голосом зарычал:

- Товарищи, от имени комиссара 7-й армии Бориса Савинкова, поздравляю вас с наступлением! Ура!

И тут же, сию же секунду, раздались "торжественные, волнующие душу" звуки "Марсельезы". Они сразу вызвали бурю, крики "ура" превратились в рез. А когда оркестр трижды проиграл "Марсельезу", Леванид объявил митинг закрытым.

Кто-то из комитетчиков, кажется один из докторов, речь говорить пытался, но Леванид его с трибуны спихнул и внизу "выразительным мужским словом" успокоил, иначе говоря, ораторский пыл докторский в личную ругань перевел. Опешенные неожиданностью, солдаты разбрелись. И сейчас же вновь еще веселее заиграла гармоника, еще выше закачались качели. День был светлый, ясный, солнечный: море каждому было по колени.

[52]