Настал на съезде большой день. Военный и морской министр господин Керенский на съезд пожаловал, с министром французским гражданином Тома.

Вошел Керенский через боковую дверь и по центральному проходу между стульями от задних рядов к переднему проследовал.

Одет он был во френч зелено-табачного цвета, галифе, а ноги утиные, желтые-желтые, светлые, и ботинки желтые и краги желтые. И неприятное то в костюме господина министра было, что новенькое все было, с иголочки. И костюм, и ботинки, и краги. Точно прямо из магазина, а волосы щеткой.

Ну а лицо Керенского: лицо бритое.

Влез Керенский на эстраду, поклонился всем, ему похлопали жидко. Сел. Тут же председатель съезда и Керенскому и Томе соответствующие приветствия выразил и слово для доклада предоставил.

Сначала стал говорить Тома, а при нем переводчик. Лицо у переводчика бледное, волосатое, и борода и усы большие и длинные, черные, с подпалинами у концов, как у сеттеров-гордонов.

[43]

Открыл это Тома рот да как завопит:

- Камарад! - а сам руки в кулаки сжал и, прижав их сначала к груди, на полную длину вперед выкинул.

- О-з-арм... - а сам руки, не сгибая в локтях, в обе стороны раскинул.

Все так и покатились со смеху. А Тома что дальше, то больше: и вперед нагибается, и назад откидывается, словно на гимнастике мускулы живота и спины развивает. Надулся, красный, как рак, видно, что слюной так и брызжет.

Если бы при Тома переводчик не состоял, всех бы он в лоск уложил и животики солдатские смехом надорвал бы. Но так как речь его с выступлениями переводчика перемежалась, который могильным голосом скучные слова об обороне отечества, долге перед союзниками, а также о необходимости воевать до победного конца говорил, то на время слушатели успокаивались, отходили.

Говорит Тома - в зале хохот, говорит переводчик - успокаиваются.

Кончил Тома.

Овацию ему, миляге, устроили лихую, большую, очень уж он понравился, да и веселость разрядить надо.

Не министр француз, а купец из Замоскворечья, толстый, жирный, борода пушистая и не стриженая, морда добродушная и одет попросту: в черную тройку без желтых краг ярких. Яркие только носки, лиловые, а штиблеты простые черные. Тома к своему месту отошел и сел, а председатель съезда, для демократичности, конечно, -он из солдат был - встал и громким голосом провозгласил.

- Слово предоставляется военному и морскому министру гражданину Александру Федоровичу Керенскому, В зале приветственный поднялся рев. Как это только реветь перестали, встал гражданин Александр Федорович Керенский, правою рукою за собой стул по краю сцены тащит. Остановился Керенский, стул поставил и ручку свою правую на нем успокоил, а левую на угол стола президиума, что зеленым сукном покрыт был, положил. Стул тот был хороший, черный, гнутый из квадратного дерева, сиденье и спинка из соломенного плетенья.

У самого министра такой вид, будто он только что семи- или десятидневное пьяное бдение с тяжкими трудами любовными окончил.

[44]

Рот раскрыл, губами шевелит - ничего не слышно. До Леванида, в четвертом ряду сидящего, долетает:

- Я устал, товарищи, я слишком много говорил (ведь вот, поди ты, уже тогда сам это заметил).

Все притихло.

А потом вдруг сразу гражданин Керенский выпрямился и начал каким-то диким криком из себя в залу слова выбрасывать.

От первых тех слов точно кто теркой железной по внутренностям Леванидовым полоснул. Прослушав два-три десятка фраз, все свои силенки Леванид напрягать стал, чтобы удержаться и не заплакать.

А что собственно министр говорил - неизвестно. Потом бюллетень печатную роздали. Только под конец:

- Я вас спрашиваю, - говорит, - пойдете вы по моему приказу в бой или нет?

Ну тут весь зал, как один человек, заревел: "пойдем, пойдем!" Иные офицеры до того дошли, что кресты с себя срывать стали и Керенскому через головы впереди сидящих к ногам кидать.

А он, Александр Федорович-то, генерала Брусилова за белую ручку взял, к переду эстрады подвел, знак дал, что говорить хочет и, когда все успокоилось и замолчало, провозгласил:

- Вот, товарищи, ваш вождь, которого я вам назначил!

А потом к генералу Брусилову обернувшись и рукою на собравшихся в зале указывая, добавил:

- Генерал, они пойдут за вами, а если они не пойдут я заставлю их пойти!

Офицерство и часть солдат Керенскому и тут овацию устроили, только пожиже первой. Леваниду же тогда те слова по сердцу пришлись. Известное дело, в бой под пулеметы итти не груши есть. Без острастки нельзя.

Тут председатель съезда опять поднялся и заявил, что гражданин Керенский и гражданин Тома по срочным делам со съезда отбывают. Бросились их на руки поднимать. А как Леванид около самой сцены находился, то и ему одна нога министра Тома в лиловом носке и обыкновенном ботинке досталась. Ногу эту он на своем правом плечо и успокоил. Пока Леванид, Тому нес, несколько фраз на французском диалекте ему сказать удостоился, на что и

[45]

ответными любезными французскими фразами от Томы около автомобиля награжден был.

Так-то свои союзнические чувства Леваниду в то время выражать приходилось.

Министров проводили, перерыв кончился. Слово представителю большевиков предоставили.

Вышел он на край сцены, сам небольшой, а шашка длинная. На рукоятке руку все время держит.

Стал говорить и по переду сцены взад и вперед гулять.

И говорил он совсем не как Керенский: быстро, толково, ясно, отчетливо, звучно, здоровым голосом, одним словом, красиво - что надо. И голос здоровый, сил человеку не занимать стать.

И так он это хорошо и быстро-быстро большевистскую программу перед всеми развертывал, что когда кончил, то солдатская часть съезда, та самая, что часа полтора-два назад Керенского на руках носила, того Керенского, который всех в наступленье звал и за войну до победного конца говорил, теперь ему, овацию буйную устроила. Хотя и говорил он по сравнению с Керенским все наоборот.

После большевика стали ораторы наступления говорить. Сначала Леванид в их списке значился, но после его, Леванидовой, речи оказался он из списков благонадежных ораторов наступления вычеркнут.

Были-то все ораторы отложенные, да и в наступление им звать приходилось не до речи Керенского, как предполагалось, а после. Речи их от того интерес свой потеряли и, что называется, пережаренными оказались. После них говорить сенатор С. вышел. Как стал он солдат окопных поносить, и трусы-то вы, и шкурники, и предатели, - так все только рты раскрыли, а потом по одному, по одному к двери и вон. Он же всю свою речь до самого конца перед почти пустым залом довел, нимало не смущаясь. Для истории, полагать так надо.

Ушел и Леванид. У входа с двумя приятелями встретился и с ними в ресторан "Бельведер" ужинать пошел. Однако мест свободных не оказалось, предложили кабинет, за особую плату конечно. Сели ужинать. Скоро к ним в кабинет комиссара Станкевича да делегата от Петросовета Шапиро подвели.

Стали беседовать про окопы и окопников, о фронте

[46]

расспрашивать. Сами про Москву с Питером рассказывать. Много ли, мало ли времени прошло, а половой к ним сенатора привел. Пришел сенатор мрачнее тучи, видно, на печонку провал на съезде подействовал. К Станкевичу и Шапиро обращается: - Товарищи, можно к вам присоединиться? Те на Леванида указывают, вот, мол, хозяин. А сенатор, садясь с Леванидом рядом, и к нему спиной воротясь: "не люблю, - говорит, - я с этими Брусиловыми якшаться". Скоро сенатор Станкевича и Шапиро о речи своей запросил, понравилось ли. Те в ответ деликатно:

- Вы вот лучше делегатов окопников спросите, - на Леванида с товарищами кажут.

Сенатор эдак через плечо, к Леваниду не оборачиваясь, бросил:

- Ну, а вы, что о моей речи, молодые люди, скажете? Пожалуй, ваше мнение интереса не лишено, любопытно послушать.

Озлился Леванид:

- А то я вам, господин сенатор, скажу, что будете таким тоном с окопниками говорить - побьют они вас. Вот что! Поосторожнее будьте, на фронте, в окопах, слушать они вас, господин сенатор, не станут, а побьют. Да.

Как известно, недели через две с сенатором это самое приключилось. Не выдержали окопники тона сенаторского. А Леванид рад был, очень уж своим пониманием "души солдатской" гордился.

[47]