Армейский съезд окончился. Делегаты 7-й армии поехали из Бучача в Каменец-Подольск на фронтовый съезд. Ехали на грузовиках по двадцать-тридцать человек на каждом.

Ехать интересно и весело.

Поля, весна, солнце, небо голубое.

Подъехали к границе российской, ведь Бучач - Австрия. Опять потянулись луга зеленые, фольварки белые с крышами красными черепичными, цветов море. Армейский штаб сзади, будто и войны-то никакой нет.

Приехали в Каменец, разместились по общежитиям. Все заготовлено было, мест хватило. Тыл уже привычку имел срочно для раненых тысячу-две коек развертывать.

На, утро делегаты по армиям собрались и запомнилась Леваниду картинка: стоит во дворе посреди зеленого луга Борис Савинков, молчит. Вокруг, аршина на четыре, не смея подойти к нему, не смея и заговорить, стоят офицеры. Савинков глаза прикрыл, будто в землю смотрит, а офицеры так на него глаза и пялят. Не могут офицер-

[39]

ские души осознать и усвоить: у убийцы его императорского высочества, великого князя Сергея Александровича, в подчинении в прямом оказались.

И тогда же вынесли делегаты 7-й армии резолюцию: по фракциям партийным на съезды не записываться. Савинков слушает, смотрит, но молчит, точно воды в рот набрал.

Выбрали тут же делегатов, кому от какой части выступать на съезде с докладом. Леванида делегатом от корпуса не выбрали. Солдаты за время армейского съезда и за дорогу Леванида и его идеи раскусили и делегатом простейшего капитана артиллериста поставили. Капитану и наказ дали: "Скажи, мол, съезду: драться не за свое дело мы не хотим".

Конечно, Леванид, в мечтаньях пребывая и различные идеи рассматривая, такую простую и верную вещь на съезде никогда не сказал бы.

Съезд заседал в городском театре или в местном дворянском собрании. Только эстрада была и были по бокам той эстрады литерные ложи. Налево от публики - генеральская, командующего фронтом, направо - представителя большевиков.

Ну, опять говорили, только на этот раз познатнее и подольше. Слушали же меньше, начинало надоедать.

Начал генерал Брусилов, командующий юго-западным фронтом:

- На римских галерах свободные и рабы сражались рядом. Но рабов держали прикованными к галере на цепях, а с вас, товарищи солдаты, и с нас, офицеров, цепи теперь сняли. Неужели же, чтобы вас в бой повести, на вас снова цепи надеть надо? Не верю, не хочу верить, а если так, если я ошибаюсь, то я уйду: рабами я командовать не стану.

Солдаты, конечно, "браво, браво", и руки одна о другую в радости колотят. Генерал продолжает:

- Вы, товарищи, конечно думаете: вот-де ему, мне, вашему главнокомандующему то есть, воевать хорошо, легко, от пуль он, да от снарядов с пулеметами далеко сидит, а чины с орденами да денежки загребает. Так ведь, товарищи?

Посмеиваются солдаты, смешок по залу порхает.

- Но, товарищи, - продолжает Брусилов, - что такое

После Брусилова говорили другие. Много других. Не пересчитаешь, ни имен не запомнишь. Больше все представители от меньшевиков популярные лекции по государственному праву читали, изо всех сил в парламент, говорильню сиречь, играли.

Потом говорили делегаты с фронта от боевых частей, окопники. Одни лучше, другие хуже. Говорили в большинстве искренне, горячо, видно, душа наболела. Многие по основному вопросу, о боеспособности своей части открыто заявляли: нельзя ничего сказать, может, пойдут, может, нет. Леванид эти заявления подсчитывал, их сделало больше половины делегатов.

Сердили эти заявления Леванида, и привычные его идеи на него все больше и больше напирать стали. Напирают и пришпандоривают:

"Отечество, - Леванид мыслит, - в опасности, армию надо реорганизовать, вопрос же в том; как это сделать и хватит ли сил. Они же лепечут: не могим знать".

Немногие тот блеск заметить могли, но Леваниду лучи прямо в глаза ударили, и улыбнулся он повадке генераловой - и умно, и сдержанно, и всем приятно.

[41]

Покипел, покипел Леванид, на кафедру вылез и начал выкладывать.

Но только спервоначалу дело-то у него не очень пошло. Как увидел он огромное зало, да две тысячи лиц, поедающих его глазами, да ложу генеральскую налево, а там все знакомые генералы сидят во главе с Брусиловым, - дух у Леванида сперло, и голос пропал. Еле-еле первые слова из горла Леванид выдавил, ну, а потом легче стало, и пошел Леванид и пошел:

- Вы, - говорит, - от солдат требуете, чтобы они как один человек в бой пошли? Так уберите вождей, которым солдаты не верят, которые солдатам ненавистны, которые кровью солдатской зарабатывали себе повышенье и кресты. В первую очередь уберите генералов Ирманова и Каледина, ненавидят их солдаты, и за дело!

Тут солдаты на съезде рев от восторга подняли. - Разве не известно, - Леванид продолжает, - что генерал Ирманов по протекции на ударные участки свой 3-й Кавказский корпус с фронта на фронт перебрасывает, срывая подвозку очередного пополнения продовольствия, фуража, а также боевого и санитарного снабжения и эвакуацию раненых. Солдат всегда готов драться за родину, за отечество, но только не за генеральские отличия. Только угрозой смерти гонят их в бой за крестами для командующего корпусом. И в 3-м корпусе, я это знаю, царит недовольство не только среди солдат, но и среди офицеров. И все говорят одно и то же: война не геройство, а тяжелая кровавая работа, почему же нас гонят на нее без всякой очереди. И те вожди, которые запятнали себя этой кровавой погоней за наградой, должны быть смещены немедленно. Но кроме больших Ирмановых и Калединых есть много маленьких, их надо тоже сейчас же убрать из армии. Но не только в этом дело. Во главе батальонов, полков, дивизий, а часто и выше, стоят во многих случаях старцы почтенные сами по себе, но совершенно безграмотные в современном военном деле и фактически неспособные к какой-либо боевой работе. Среди них много гостинных шаркунов, получивших боевые посты по протекции. Их тоже надо уволить. Боевых полковников на дивизии, штабс-капитанов на полки, на батальоны и роты боевых, зарекомендовавших себя младших офицеров и храбрейших солдат. Обновите как можно скорее командный состав

[42]

подтяните его, дайте почувствовать рядовому бойцу, что их жизни находятся в руках людей опытных, понимающих, любящих солдат, бережливо относящихся к солдатской жизни. Сделайте это и только тогда посылайте солдат в бой. Подтяните дисциплину, начав с офицерства, солдаты сами тогда подтянутся. Но делайте это сейчас, иначе смена командного состава произойдет помимо вас. Через четыре-пять месяцев на дивизиях вое равно будут полковники... генералы слетят... но власти тогда и у полковников вы не создадите. Они будут бессильны.

Съезд Леваниду овацию устроил дикую, но не весь. Офицерство молчало, у выхода солдаты жали руки, офицеры отворачивались и сторонились.

В парке к Леваниду подошли два-три офицера объясняться, говорили дерзости, предлагали стреляться. Встречая спокойную и любезную готовность дать удовлетворение, указывали на необходимость отложить дуэль до конца войны.

[43]