Много ли, мало ли прошло времени, а стали делегатов на фронтовые, и армейские съезды выбирать. Леванид попал делегатом на оба съезда, и на армейский и на фронтовый,

Помнит Леванид шоссе белое-белое, колонны грузовых машин, возвращающихся в Тарнополь порожняком, - подвозили снаряды к фронту. Пыль столбом, а главное что запомнилось Леваниду - пустой белый от пыли кузов огромного грузовика, в котором бесконечно беспомощно треплется сам Леванид и два его товарища делегата. Бросает из угла в угол, трясет, как зерно в молотилке. Но это не самое ужасное. Хуже всего то, что по кузову шарахаются и извиваются тяжелые не очень толстые и удивительно подвижные железные цепи. Служили они для крепления груза на машине, а сейчас вольно потягиваются на дне грузовика и ничего-то поделать с цепями Леванид со

[37]

своими товарищами не может. Можно только увертываться: зазевался - и синяк на ноге или отбитая щиколотка.

По краям дороги чудный галицийский весенний пейзаж, сочная зеленая трава, огромные красные лужайки маков. Яркий, непривычно яркий для северного глаза пейзаж. Кудрявые дубовые рощи с тяжелой зеленью. Надо всем сияющее глубокое синее небо. Но путешественникам не до красот природы. Душу вымотала тряска и борьба с ожившими извивающимися цепями,

Это первый этап пути делегатов: Козово-Тарнополь.

Вечером в Тарнополе длительное сидение в кафе на перекрестке, где проходят машины на Бучач. Надо поймать пустую возвращающуюся порожняком, - за десять рублей шофер подвезет. Леваниду повезло, попался хороший Рено, в сорок сил. По ровному гладкому австрийскому шоссе до Бучача быстро докатили.

От переезда в голове Леванидовой остался туман: перед глазами стволы деревьев мелькают - шоссе с обеих сторон обсажено деревьями было, - а за ними серая, быстро темнеющая вечерняя мгла.

Бучач - кафе, ресторан и съезд. Потом опять: ресторан - съезд - кафе.

Съезд заседает с девяти утра до двенадцати ночи кроме часового перерыва на обед.

Говорят, говорят, говорят... и что самое удивительное - слушают и слушают - еще в новинку.

Вот говорит эсер, вот эсдэк, вот простой солдат окопник, вот штабной хлыщ, вот неофициальный профессор философии (потом выпустивший хорошую книжку: "Письма прапорщика артиллериста" и Савинков в эту книгу очерк дал).

Говорят, говорят, много говорят. Говорят о шкурничестве. Офицерство солдат обвиняет, но солдаты огрызаются:

- Кто Змеевский полк в Вашей дивизии взбунтовал?! - кричит один солдат прямо с места, встав во весь свой тщедушный рост на лавке.

- Кто по своим стрельбу открыл, когда солдаты пошли на позицию?!

Шум, гам, крики, взаимные оскорбления.

По предложению президиума создается комиссия для

[38]

расследования. Комиссия немедленно уезжает и уже на другой день делает доклад.

- Да, солдаты правы: эту дивизию (кажется 56-ю) взбунтовала группа шкурников офицеров.

Леванид этот доклад слышит, идеи его о "защите отечества", "воинском звании", опять подхватили, на кафедру вышвырнули и речь держать заставили.

- Товарищи, - говорит Леванид. - Офицеры, особенно младшее офицерство до командира батальона, в бою старшими солдатами должны являться, и только. А старшими в среде воинов всегда храбрейшие должны быть. Поэтому предлагаю: офицеров, не желающих драться, в солдат переводить, а на их место из солдат храбрейших в прапорщики производить.

Съезд ревел, съезд орал "браво", особенно солдаты. Однако проект под благовидным предлогом эсеры и эсдэки, что в президиуме сидели похоронили; нельзя-де в революционное время наказывать званием "солдата" - звание это почетно.

[39]