Подали коляску полковничью. Важнейшая коляска, петербургская, парная, на резиновом ходу, с высоким задом.

[28]

Сидит в ней человек, а голова затылком на спинку опирается.

Посадил Леванид рядом с полковником для соблюдения демократического принципа унтерцера, что вторым делегатом от полкового комитета ехал, а сам из скромности на скамеечку, что против главного сиденья, уселся.

Коляска же эта проселком на шоссе выкатилась и дальше по шоссе покатилась.

У Леванида сердце радуется, и весело ему и интересно: кругом поля зеленеют, солнце светит, все блестит, перед ним эдакий полковник важнеющий в парадном кителе со всеми орденами сидит.

У полковника глазки бегают - не совсем-то он этой поездкой доволен. Но усы седые, белые-белые, совершенно спокойно лежат, только концы усов колечками кверху от сотрясения коляски покачиваются.

Проехали шоссе, началось Козово, местечко полуеврейское, грязное, грязное. По нему до фольварка ехать надо, известно ведь, что штаб дивизии или корпуса в Польше или в Галиции всегда на фольварке стоит. Для полковых штабов фольварков часто не хватало, ну а для дивизионных и корпусных они всегда находились.

Проехала коляска по улицам местечка, поднялась на горку, въехала во двор фольварка.

Видят сидящие в коляске, во дворе по левую руку, крыльцо большое, а на крыльце мольберт стоит, на мольберте кусок белого картона поставлен, а перед мольбертом старик стоит с кистями и красками. Старик седой, высокий с бородой, одет в чесучовую русскую рубаху без погон.

А чуть поправее, куда старик все время головою вскидывался, на поводу красивого белого коня с серыми яблоками водят.

Полковник к Леваниду это наклонился и говорит:

- Я пойду вперед с его высокопревосходительством поговорить, а вас потом вызовут.

Субординация воинская, видом начальника дивизии подкрепленная, до того Леванида сковала, что он только одним словом ответить смог: "слушаюсь"; а унтерцер, второй делегат от "демократических масс", прямо в машину превратился, как бы застыл. Может быть, себя на смотру в присутствии "августейшей особы" возомнил.

Быстренько командир полка из коляски вылез и, на

[29]

ходу козыряя, к генералу подбежал. Оба сейчас же в том домике скрылись.

Вскоре и депутаты от "демократических масс" силы в себе обрели, из коляски вылезли и медленно на крыльцо генеральского дома подниматься стали. Им навстречу из дома казак в черкеске и при кинжале вышел и в дом - присесть - попросил.

Сидели депутаты, сидели, может, полковник там с генералом кофе распивали, но только наконец их к начальнику дивизии вызвали.

Входят. Небольшая комната, высокая, стены голые, большое окно, в окну боком конторка высокая американская приткнута. Перед конторкой на табуретке генерал сидит, с другой стороны в темном углу, тоже на табуретке, командир полка. Больше мебели в комнате нет.

Как только Леванид с унтерцером в комнату вошли, генерал встал и орет: "Здорово, молодцы!" - как простых солдат привечает. Руки не протягивает.

Присутствие и, так сказать, непосредственная близость начальника дивизии Леванида с унтерцером в струнку вытянуло. Руки сами собой по швам протянулись и как бы приклеились. Однако достоинства своего демократического депутаты не теряли, отвечали тихо и в разнобой, как штатские люди:

- "Здравствуйте, господин генерал", - по-новому, "пореволюционному" отвечали.

Генерал на такое приветствие только глазами поблестел и немедленно в душе своей порешил прапорщика дерзкого распечь и уничтожить.

- Пссаушиите, паапорщик, вы, конечно никогда не имели случая разговаривать лично с генералом (тут начальник дивизии для торжественности указательный палец правой руки кверху поднял), с генералом свиты его императорского величества, а уж в делегации от солдат бунтующих участие принимать вздумали. Используйте случай, молодой человек, извлеките из беседы со мной все, что сможете, а потом поезжайте и скажите пославшим вас, что я их прощаю... - Тэак?

Об унтерцере генерал совершенно забыл. Не смотрит на него, будто того в комнате нет.

Леваниду от скудоумия генеральского весело стало. Сразу идеи его всегдашние захватили, пришпандо-

[30]

ряли, робость, от субординации происходящую, как рукой сняло.

- Никак нет, совсем не так, господин генерал, - отвечает. Во-первых, у меня у самого два дядюшки генерал-лейтенанты, оба военную академию окончили. У них и в доме отца я на различнейших генералов и свитских и несвитских достаточно нагляделся, поэтому с этой стороны никакой новинки у меня в беседе с вами нет. А как я дух и мысль генеральскую знаю, то и вижу я, что вы, господин генерал, настроение солдат вашей дивизии не понимаете. Учитывая важность событий; кои на родине сейчас происходят, и приехал я сейчас к вам делегатом, солдатское настроение вам здесь сейчас изложить.

Позеленел генерал, однако с собою справился, вплотную к Леваниду подошел. Росту он был громадного. Леванид сам не мал был, а тому генералу только в конец белой бороды под подбородок смотрел. А борода была длинная, не то, чтобы слишком большая или пушистая, а такая хорошая, не широкая и не узкая, не слишком густая, но и не редкая. На конце та борода чуть-чуть двоилась - настоящая генеральская борода. И хорошо так эта борода белая-белая с металлическим блеском на свежей чуть желтоватой чесучовой рубахе генеральской лежит. Красота.

Командир полка на своем табурете в темном углу сидит, ноги поджал, за перекладину заложил, не шелохнется. Унтерцер в столб превратился, неизвестно жив или нет.

Постоял это генерал перед Леванидом секунду-другую молча, но потом заговорил:

- Храбры вы, молодой человек, ой как храбры! Ну, да это для молодого офицера хорошо, и если бог вас от смертной доли убережет, хороший в моей дивизии офицер будет. Но голова-то у вас, молодой человек, голова-то чем набита? Какими идеями?. (даже он, генерал, сразу тогда сообразил, что все несчастье Леванидово от идей проистекало).

- Я, - генерал продолжает, - служил вольноопределяющимся еще чуть ли не в таком-то году (тут генерал увлекшись едва ли не 1725 год назвал) и с тех пор собственным горбом (это в императорской-то российской гвардии!) до чина генерал-лейтенанта свиты его императорского величества дослужился. Сейчас мне семьдесят четыре года,

[31]

на службу я поступил семнадцати лет, с тех самых пор я все время с солдатами живу. Крымская кампания, Турецкие войны, Японская война... да вам-то сколько лет от рождения минуло?

- На-днях, господин генерал, двадцать один год исполнился.

- Так я уже целых три ваших жизни в войсках его императорского величества отслужил! - радостно заорал генерал. - Ну, и кто же, по-вашему, солдат лучше знает, вы или я? Вы или я?

- Я, господин генерал, - Леванид отвечает. Даже отскочил генерал.

- Становится интересным, молодой человек, попробуйте развить вашу мысль.

Леванид, идеями своими увлеченный, начал было генералу со всей поспешностью мысль свою развивать, но только генерал его на первом же слове прервал да как заорет:

- Да неужели это я вас, молокососа, слушать собираюсь! Знайте, прапорщик: солдаты моей дивизии только о чести оружия русского помышляют и никогда позора на священные для них седины мои (тут генерал опять указательный палец правой руки кверху поднял), да-с, на священные седины мои позора никогда не положат... Тэак?

- Совсем не так, - говорит Леванид, - и вижу я, господин генерал, совсем вы своих солдат не понимаете, вы их всегда в строю на вытяжку видеть изволили, а как к людям живым никогда не подходили. А сейчас время наступает иное. Осмелюсь я вам доложить, что о чести оружия солдат понятие, конечно, имеет, но до священных седин ваших, смею вас уверить, дела им совершенно никакого нет. Солдата русского Лев Толстой совершенно правильно понимал...

- В моем присутствии до сих пор, - генерал заорал, - имени Льва Толстого никто упоминать не смел!

- Солдат русский, - Леванид разглагольствовать продолжает, - смотрит на войну, как на тяжелую кровавую работу, которую делать, конечно, надо. Но чем скорее кончится эта работа, тем с его точки зрения лучше. На войну солдат смотрит вроде как на переправу через реку в ледоход, и солдат требует, чтобы на эту работу даром его не посылали, чтобы работу эту ценили и по возможности об-

[32]

легчали. Поэтому к вопросам снабженья - к еде, снаряженью, одежде -относится он с чрезвычайным вниманием. Известно, например, что битву при Каннах Ганнибал выиграл только потому, что своевременно успел накормить своих солдат...

- Не упоминать в моем присутствии имени Ганнибала! Уж не намек ли здесь генералу почудился какой-то?

Тут же схватив Леванида за плечи обеими руками, генерал трижды с ним облобызался. Потом быстро-быстро перекрестил и снова Леванида за плечи обеими руками схватил и, откинув от себя на полную длину рук, вопросил:

- Молиться будешь?

- Я неверующий, господин генерал.

Генерал как-то съежился, моментально бросил Леванида, схватил делегата унтера за плечи, троекратно с ним облобызался, перекрестил и его, возгласив: "Ну, я вижу - мы договорились", бомбою из комнаты вылетел.

Командир полка молча встал и пошел к двери. Делегаты от "демократических масс" за ним. Прием окончился.

[33]