Одного часа не прошло с того момента, как братание офицеров с солдатами кончилось, а уже господ офицеров от того революционного братания с солдатами тошнить стало и решили они раньше всего с Леванидом посчитаться.

Послали за Леванидом двух депутатов. Депутаты к Леваниду пришли и говорят:

- Офицерство-де вы оскорбили, честь погон и мундира, на митинге выступая, задели, а потому желают господа офицеры с вами объяснение иметь. На собрание офицерское вас просят.

Пришел Леванид со своими докторами и двумя другими офицерами на офицерское собрание.

Сел и глядит.

В красном углу под образами командир полка и поп полковой сидят. У офицеров лица нахмуренные, самые зверские.

Как только собрание на минуту затихло, встал это командир 1-го батальона подполковник Эльмах, кавалер Геор-

[22]

гия и оружия золотого. Малый славный, из немцев, а может, и из шведов, с усами белыми, пушистыми, и стал он речь к Леваниду держать немилостивую:

- Вы, - говорит, - молодой человек, честь мундира и погон оскорбили, вы, - говорит, - офицеров призывали пьянство бросить, картежную игру прекратить и за сестрами на-время перестать увиваться. А между тем вы, прапорщик, только молокосос, мальчишка, да притом из болтливых, а кто болтлив, тот под пулями труса празднует. Так-то. Я же, Эльмах, офицер храбрости известной: ни в карты не играю - все деньги жене в Россию отсылаю, - ни вина не пью, а как женатый человек, на сестер внимания даже не обращаю. Что же вы нам на все на это, господин молокосос, ответите?

Засмеялся Леванид сначала, а потом озлился:

- Что вы офицер храбрый, то мне известно, а трус ли я или не трус, о том после первого боя судить будем. Пойдемте, господин полковник, рядом: кто первый поклонится. А только, да будет вам это известно, уменье говорить - воинской доблести не противоречит. Все знаменитые полководцы, о которых история повествует, и - их как говорить-то умели и солдат за собою не только делом, но и словом увлекали. В российской же офицерской среде, вследствие безграмотности всеобщей, действительно максима такая установилась: раз говорить умеет - значит трус. Теперь о вине, о картах, о женщинах. - Позвольте, - продолжает Леванид, - поручик Грушенский, и вас, капитан Таманский, а также вас и вас и вас, господа офицеры, спросить: вы в карты играете?

- Играем! - рявкнули.

- Ну, а вину по мере сил и возможности честь отдаете?

- Отттддаем!... - зарычали.

- А если случай представится, сестричку смазливенькую в уголке укромном прижать - прижмете?

- Пррржжжмем!... - прямо этак сквозь зубы процедили.

- А погоны и честь мундира вы уважаете?

- Ууууввважжжаем!!

- Так занятия эти вы для погон оскорбительными не почитаете?

- Нннет, не почитаем.

- И я, - говорит Леванид, - тоже не почитаю. Но

[23]

тогда чем же, господа офицеры, погоны-то я оскорбил: неужели тем, что я на митинге занятия все вышеперечисленные на-время оставить призывал? А кроме того, заместо этих занятий меньшому брату нашему, солдату, в текущих событиях политических помочь разобраться призывал?

Офицеры было поуспокоились, некоторые заулыбались, ловко, мол, режет, но только подполковник Эльмах не из таких был:

- Зубы заговаривать, господин молокосос, ты мастер, а вот только ото всего офицерского собрания я тебе вызов делаю: стреляйся по очереди с каждым из нас, принимаешь?

Улыбнулся Леванид:

- Вы на окна-то, господин полковник, посмотрите. Глянули офицеры, а в окнах солдатские лица одно к другому приклеены, так что даже свет дневной в холупу не проникает.

- Ну что, поняли, господин полковник, если я вас всех по очереди перестреляю, то и в этом случае мне от солдат ничего не будет, а если хоть один из вас меня ранит, остальных, может статься, солдаты-то и перебьют. По окончании войны, господа, я к вашим услугам.

- Увертываешься, - заревел Эльмах, - на месте вас всех перебьем!

Выхватили офицеры наганы, а иные даже курками защелкали. В один угол холупы доктора, Леванид, начальник пулеметной команды и только что вернувшийся из отпуска адъютант полковой отскочили, в другой угол и в середине избы остальное офицерство в кучу сбилось, а командир полка и поп полковой всё в своем углу под образами сидят, только бледные стали, как полотно.

Стоят офицеры, наганы в руках, дуло чуть-чуть вниз направлено. Что бы дальше произошло - неизвестно, да поп выручил.

Был он бабник большой и трус, к полковнику подлизывался инда смотреть было тошно, толст был и собою на бабу смахивал и никто его в полку за человека не почитал. Все время тот поп в штабной избе у полковника на глазах терся, а разговору у них только и было, если снаряд поблизости от штаба разрывался. Задрожит поп, бывало, побледнеет и заговорит:

- Господин полковник, это подготовка.

- ........ молчите, батюшка.

[24]

- Я молчу-с, господин полковник.

Но тут минуту затишья и нерешительности поп дельно использовал. Вскочил он это на ноги, да и возгласил этак торжественно, однако, как всегда, фистулой:

- Братие, выслушайте своего пастыря духовного, остановите смертоубийство...

От изумления, что поп заговорил, часть офицеров даже наганы попрятала. Ободренный успехом, поп продолжал:

- Братие, все меня здесь любят и уважают...

Но ни единого больше слова не удалось сказать миротворцу удачливому: бурный всеобщий хохот и радостные дружественные восклицания, вроде: "Это тебя-то любят и уважают?" "Попик наш об уважении возмечтал" - разрядили настроение.

Попа хлопали по плечу, давали дружеского тумака в бок, лезли к нему целоваться, но потом, увидя, что он не на шутку, до слез обиделся, офицерство его оставило и с хохотом повалило вон из избы.

[25]