В самом конце 1916 года послали Леванида на фронт на германский, но к югу. Поехал. Ехал в партии молодых прапоров, человек около тридцати.

Приехали.

А в полку молодого офицерья - пруд пруди. Никто на приехавших и смотреть не хочет. Для жилья отвели им "Новое офицерское общежитие". Пошли офицеры туда - на дворе мороз еще, земля твердая, лужи "выпиты морозом", как иногда писатели выражаются, ан - "Новое офицерское общежитие" дом из себя представляет, вход елками украшен и надпись соответствующая есть: "Новое офицерское общежитие". Только ни окон, ни дверей в том доме нет, и ветер по дому на полном просторе прогуливается.

Достали офицеры коньяку, вечер на морозе скоротали.

На утро чем бы квартиры подыскать, да как-нибудь по теплым уголкам молча рассоваться, пошли все гурьбою за Леванидом в штаб к командиру полка с претензией.

- Мы-де отечество защищать приехали, а вы нас заместо лошадей, только что не под навесом, разместили. Ни окон, ни дверей в том доме нет, а мороз по ночам серьезнейший. - Выслушал полковник. На адъютанта вскинулся, адъютант на кого-то еще, и все начальство в другую комнату побежало. Поговорили, поговорили - назад. И полковник это полным голосом:

- Молчать! И ежели кто недоволен, на фронт сию минуту отправлю.

Ну тут, ежели без идеев, надо поворачиваться и ухо-

[16]

дить. Ан, нет. Леванид языка за зубами удержать не может:

- Русских офицеров фронтом не пугают, господин полковник, и фронт, господин полковник, не каторга, да будет вам это известно.

- Ах так? - хрипит полковник, кровью налившись, - ах так! Кто еще из вас, господа офицеры, таким же образом рассуждает?

К Леваниду человек шесть отошло.

- Ну, я вас с завтрашнего же дня на ученье гонять буду. Другим я по десять дней отдыху даю - пусть к городу привыкнут. Вы с завтрашнего же дня на ученье пожалуйте.

- А только мы, господин полковник, - Леванид ему говорит, - из этого домика на ученье ходить не согласны. Отведите нам сначала квартиры.

- Не согласны? - вскинулся было полковник, но тут же сразу и успокоился, слишком уж уверен в невозможности ослушания был. - Увидим, увидим мы это завтра, господа.

Повернулся и ушел.

Опять достали офицеры коньяку. Ночь проужинали - на пьянство коньяку не хватило, а с утра ушли на другой берег Днестра в деревню спать. По дороге в деревню, в поле, на лису охотились, как ребята малые, только не с палками, а с шашками. День-то был холодньй, яркий, солнце на снегу блестит, а снега слой неглубокий, поларшина, сверху корка и твердая.

Ну, значит, лиса из кустов выскочила, шмыг - и бежит, а лапы сквозь корку проваливаются и застревают. До крови та корка лисе лапы режет. Прапоры ее и стали нагонять. И догнали бы, из-под самых рук ушла, чуть саблями не зарубили. На твердую почву лиса вышла, на горбинку, где снег сдуло.

Постреляли ей вслед господа офицеры из нагана, чуть друг друга не поранили. Потом на зайцев поохотились - все с наганами же - и таким образом добрались до деревушки.

Там поели, легли спать и за двое суток, проведенных без сна, отоспались. А как стало солнце заходить, пошли вниз в город и у самого моста через Днестр господина полковника встретили, вместе с адъютантом. И, значит, на другое же утро на фронт откомандированы были.

[17]

Не займись Леванид идеями о "защите отечества", о "чести офицерской" и о "правах офицеров на помещение", так бы всю революцию и просидел бы он в запасном полку. Все остальные из его группы так и поступили.

Ну, а Леванид и кто с ним - штопором на фронт полетели.

[18]