Леванид, как всем хорошо известно, жил и действовал в Спарте и тем особо прославился, что с горсточкой небольшой спартанцев громаднейшее Ксерксово персидское войско в Фермопилийском ущельи до смерти долго от продвижения вперед задерживал. До смерти до своей, Леванидовой, - ибо пока его не укокали персы через ущелье пройти не смогли. Сделали же они это вдумчиво и не торопясь.

Но не о том Леваниде речь. Речь идет о нашем Леваниде. О том Леваниде, что и в последней войне мировой участвовал и в революциях болтался и с Красной армией по России-матушке порядочно пошатался.

А от того Леванида этот Леванид тем отличен, что тот как уперся в своем Фермопилийском ущельи, так до самой смерти проупирался. Там его, значит, и порешили.

Наш же Леванид драться - дрался, упираться - упирался, но чтобы дело, как говорится, дальше чем "до ручки" дошло, так нет. "До ручки" сколько раз доходило, а дальше нет.

А воевал этот Леванид помногу, не только в старой армии на германском фронте или в Красной с Колчаком да с поляками, но и вообще так - с людьми, безо всякой видимой причины.

То есть причина-то, конечно, была; в этой причине все и дело.

А причина та в том состояла -очень уж Леванид наш идеями задавался и ни на что попросту смотреть не хотел. Едут, бывало, офицеры группою на фронт - всем только и дело, либо пьянствовать да ругаться, либо труса праздно-

[15]

вать, да о доме и о Москве вспоминать. Леванид же ходит гордый, сияющий - он, видите ли, "отечество защищает". Пока Леванид еще молод был, война его с людьми не особо была тяжелая: напакостят, но не до отказу. Ну, а как вошел Леванид в полную силу, как стало ясно, что того гляди, он и на шею сесть соседу сможет, - пакостить стали всерьез, взаправду. Вот и воевал Леванид с людьми не по своей охоте, а приходилось. А как он воевал, пока в старой армии служил, о том речь дальше и пойдет.

[16]

После ранения, когда Леванид почувствовал себя разбитым и сломленным, он в, своих записках так описывает свое состояние:

"И отчетливо видит Леванид, как два пласта идей борются в его голове: одни привычные барские идеи, идеи офицера, барина и либерала: родина, отечество, честь мундира, погон, оружия, честь вообще, и рядом - лицемерное желание самому-то уцелеть при всех этих схватках, получив достаточное количество ярких побрякушек для украшения мундира, и в основе всего, на самом дне души, глубокое презрение к "серой скотинке", позволяющей гнать себя на убой. Она-то проигрывает во всех случаях.

И другой слой идей, другая душа:

- Признаю, что нет ничего более гнусного, чем то, чем жил и во что верил в последние месяцы. Какая гнусность гнать в бой этих темных людей, и в мирное время часто недоедающих и недосыпающих, и заставлять резать друг друга во имя красивых фраз, отлично при этом зная, что все материальные выгоды достанутся тебе и тебе подобным, а "серой скотинке" в лучшем случае крест повесят на грудь".

Леваниду становится вдруг ясно, что вся работа его

[5]

в полку есть работа хорошего механизма, которым управляли, которого "пришпандоривали", как он стал говорить впоследствии, ряд привычных, навязанных ему воспитанием, идей, осмыслить которые, критически отнестись к которым он не умел.

Леванид понял, что если солдатская масса тянулась к нему все это время, то тянулась лишь как к лучшему из плохих, вернее, из никуда негодных.

Разве он понимал ее? Разве он жил подлинными интересами солдат?

Да ведь они для него были, и сейчас остаются, такой же тарабарщиной, как китайские кули, которых он видел в детстве на Дальнем Востоке.

Он чувствует, что ближе всего к своей природе, к самому себе, он был в последнюю ночь, когда с наганом в руках, изрыгая на солдат гнусную непечатную ругань, он сломал волю 1-го батальона, не желавшего итти в бой.

- Какой бы из меня гвардейский офицер мог бы быть, - со злой иронией думает Леванид.

В "Записках" можно найти еще две-три таких ярких самобичующих характеристики, но из всей суммы поступков, действий, рассуждений Леванида совершенно очевидно, что они не решающие в миропонимании Леванида, что это только случайные наносные настроения, но не результат продуманности хода событий, их оценки, уяснения и политического осознания окружающей и создающейся обстановки. И стоит Леваниду появиться опять на людях, как вновь начинается пресловутое "пришпандоривание" привычных офицерско-барских идей или вообще "идей". Классовая природа Леванида, его воспитание сильнее случайных, под впечатлением тех или иных событий, мыслей.

Леванид-нервно впечатлительный человек, ищущий приключений, героизма, обстановки, где он мог бы выделяться, блистать. И большие события, в которых он непосредственно участвует, оставляют в нем некоторый след, и как мы увидим дальше, создают некоторую коллизию чувств, мыслей, но не надрывают основной характерный для Леванида облик. Уже после своего ранения, когда он заглянул в лицо войны, когда Леванид приехал в Москву лечиться, он "купил серую офицерскую тальму, нацепил две пары погон (это те, что поярче), прицепил золоченый кортик, руку на черной шелковой перевязи повесил, новые хромовые сапоги надел

[6]

и этаким героем 1812 года по Москве прогуливаться стал". Вот где, собственно, сущность Леванидовых идей, довольно-таки прозаичная, к которым еще надо прибавить безапелляционные, воспитанием всосанные в кровь понятия об "офицерской чести", "защите родины", "отечества" и т. д.

Буржуазия умеет воспитывать верных себе людей и не только из своего класса. Мы видим и сейчас, как в капиталистических странах буржуазия рядом мероприятий, сложной сетью учебы, прессы, религии, искусства пропаганды, всяких внешних форм и т. д. обрабатывает в свою пользу молодежь, готовя ее к будущей войне в своих интересах.

Леванид типичный продукт такой буржуазной обработки. Во имя "идей" и громких фраз о родине, отечестве, офицерской чести Леванид идет в бой, готов на всякие жертвы. Он пленник своих "идей", он не может их осмыслить, отнестись к ним критически, вскрыть их классовую сущность.

Ленин писал, что "люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов".

Но Леванид не только жертва навязанных ему воспитанием идей, каким его автор пытается показать. Если Леванид как буржуазный интеллигент неспособен критически осмыслить свои поступки, оценить их с точки зрения интереса тех или иных классов, то в Леваниде есть еще важный существенный момент. Как буржуазный сынок он чувствует, что нарастание событий все более выбивает из-под его ног почву всех тех привилегий, которыми пользовался его класс. Он, правда, не отдает себе в этом ясного отчета, не сознает этого. Упоение доставшейся ему легко властью в полку, рисовка перед людьми, авантюризм и чисто интеллигентское бунтарство взвинчивают его и создают в нем мнение, что и сейчас он господин положения. Леванид убежден, что он делает политику, что он центр событий, что он ими руководит.

"Чувствовал Леванид, что в эту минуту может он казнить, и миловать - это ли не власть? Чувствовал также, что теперь остальные делегаты лишь сопровождающие стали, он - признанным центром, вождем".

[7]

"Подойди Леванид к положению попросту без "идеев" - все и пошло бы, как по маслу". Полк не участвовал бы в наступлении, люди остались бы целы. Он не видит и не понимает, что он по существу игрушка в руках буржуазии, знающей цену Леванидам, прекрасно использовавшей его громкие трескучие фразы, доверие в массах для своих целей. Развитие событий тяжело бьет Леванида. Пресловутые его "идеи", наталкиваясь на реальную действительность, разлетаются, как пепел. Он получает новые настроения. Новые события на него напирают, события незнакомые, события, в которых он разобраться не может, да и не пытается. Крепко въелось в кровь Леванида буржуазное воспитание, офицерско-барские привычки. Леванид живет нервной напряженной жизнью, но не знает, чего он собственно хочет, к чему стремится. Нет в нем перспектив, осознанных действий. То он рвется добровольцем на фронт, то жалеет, что не остался в тылу с любимой девушкой, то бесшабашной руганью и плеткой двигает части в бой, то доволен, что полк взбунтовался, и он сможет отдохнуть от вихря событий. Захваченный их водоворотом, не имея твердой установки, оторванный от своей социальной базы, он плавает без руля и без ветрил, поддаваясь минутным настроениям и окружающей обстановке. Но в основе всех его действий, его поступков мы видим все же неизменно активного буржуазного сынка, инстинктивно чувствующего, как у него ход событий вырывает власть и присвоенные ему привилегии.

Есть в записках и попытка показать перерастание Леванида, как автор пишет, из "поклонника "Речи" и почитателя Милюкова в сознательного сторонника социальной революции, как единственного реального способа прекращения "международных вооруженных конфликтов". Июньское наступление 17 года было для него, как он считает, первым ударом "по черепу". Но все последующие действия Леванида, его понимание, оценка и отношение к развернувшимся событиям показывают, что и это- поверхностный и неглубокий подход к осознанию того процесса, который происходит у Леванида, что по существу и это громкая фраза безо всякого действительного содержания. И Леванид в своих "Записках" рядом конкретных фактов это прекрасно иллюстрирует. Ярче всего говорит в нем чувство обиженного событиями патриота буржуазной России,

[8]

неудачи ее империалистических замыслов, чувство битого и побиваемого класса. В развертываемом в 17 году ходе событий он видит только две России - героев фронта и тыловую Россию дельцов и шкурников. Есть еще рядом "другой тыл1", тыл трудящихся солдат и матросов, рабочих и крестьян. Но у Леванида не было с этим тылом никакой связи. Он чувствовал определенно, что эти классы населения идут куда-то "левее интеллигенции". А это "левее интеллигенции" у автора - эсеры!

Понимание большевизма и большевизации народных масс у Леванида довольно оригинальное, политически неграмотное: "процесс отхода от интеллигенции, рост недоверия к образованным людям, большевизация, сиречь, здорово вперед продвинулись". Большевистские газеты казались Леваниду наивными до нелепости. Чему он сочувствовал в высшей степени большевикам это - ненависти последних к попам и религии, которая его не удовлетворяла.., Но их травля всех его близких, классовая противоположность останавливает его". Леванид живет в Москве в обстановке активной бешеной ненависти окружающей его среды к большевикам, уже ставшим у власти. В доме - станция Каледина, переправлявшая на юг ряженых под солдат офицеров; они его зовут на свою сторону. Но он к белым не примыкает: "успех белых ему несимпатичен, да он и не верит в их успех". Но он не тянется и в другой лагерь. Любопытно, что и пресловутое "пришпандоривание" идей перестало его скручивать, настегивать. Потому ли, что он понял, осознал действительную сущность этих "идей" или уже не было места, условий для их применений? Мы наблюдаем последнее. Леванид надломлен, разбит событиями, в нем нет и былой энергии, активности, он ищет отдыха от людей, от "сумбура, творящегося вокруг и в нем самом". В горячих спорах с родными он нервно реагирует: "Не видите разве, что и сам я ничего не понимаю, что и сам я устал и хочу отдохнуть".

Характерно, что он пробовал самоопределиться направо много раз и, как он пишет, из этого ничего не выходило. Почему? На это автор дает ответ, что, заглянув в лицо войны, он, как и молодые интеллигенты Запада, потерял вкус к либеральной болтовне о правах человека, о свободе, равенстве и братстве. "У Леванида, как у всех у них, появился интерес к конкретным способам прекращения на-

[9]

личных социальных и экономических безобразий". О каких "молодых интеллигентах Запада", с которыми он себя сравнивает, идет речь - неизвестно. Но далеко нетрудно в этой общей схоластической бесклассовой постановке вопроса, в этом интересе усмотреть, что это следует отнести (или во всяком случае находится в связи) к тем наличным социальным и экономическим "безобразиям", которые имели место над погибающим классом. Тот же Леванид и Леваниды отнюдь не проявляли интереса к прекращению социальных и экономических безобразий, имевших место при господствующем классе дооктябрьской России.

Огромные социальные события 17 года наложили на Леванида свой отпечаток. Нравственно потрясенный, опустошенный, деклассированный, он переживает личную катастрофу. Старое растерял, нового не приобрел, сумбур. Но он пытается свою интеллигентскую романтику приспособить к новым условиям и даже умудряется видеть в себе процесс большевизации. Свою разочарованность в трескучих либеральных фразах, пацифистские настроения он и понимает как большевизацию. На этой опять-таки "внеклассовой", интеллигентской, нисколько не пахнущий даже большевизмом установке он увязывает свои переживания с переживаниями молодых интеллигентов Запада, так же, как и он, мечущихся в межклассовом пространстве и не знающих, куда им приложить свои силы.

Ужасы войны, в лицо которой он заглянул, вызвали в нем известные пацифистские настроения. Леванид эти настроения, как мы уже указывали, понимает, как свою большевизацию. Он так и пишет: "большевизация Леванида пошла именно по этой линии, по линии глубокого уважения к взбунтовавшимся солдатам и дезертирам''. Но и это "глубокое уважение" к взбунтовавшимся рабам опять-таки чисто словесного порядка настроение, и не глубоко продуманное, осознанное отношение к ним. Наоборот, вся жизнь Леванида по его "Запискам" характерна как раз презрительным отношением к массе, непониманием ее, резкой отчужденностью и противопоставлением себя массе. Вообще масса, ее жизнь, настроение, роль, реагирование на происходящие события даны в "Записках" в таком виде, и постолько, несколько это нужно для выявления "героической" роли самого Леванида. И понятно, Леванид, совершенно чуждый массе, не понимающий ее, не мог бы дать правиль-

[10]

ного описания тех процессов, которые происходили в массе солдат. Их тяга к миру, смутные представления о происходящих событиях, постепенно оформлявшиеся в организован ную силу самосознания своих классовых задач, - этого уяснить Леванид, конечно, не мог, не мог дать правильного политического и психологического анализа. "60% солдат - героев фронта добровольно готовы итти за "родину" на верную смерть". Так думает Леванид. А кто против войны? Оказывается, что против войны активную агитацию ведут бывшие полицейские. Уже одно это представление Леванида о фронте чего стоит! Вообще массы выведены или оголтелой толпой, несчастными людьми или "стадом баранов", легко поддающихся "пришпандориванию" идей Леванида. Стоило только Леваниду заявить, что он, Леванид, уйдет из полка и больше с солдатами разговаривать не будет, как в массе происходит резкая перемена, и они за Леванида. Только что прибыв на фронт, еще в конце 16 года, Леванид сердито спорит с господином полковником и звонким голосом заявляет:

- "С русским офицером, а не с денщиком говорить изволите".

В бою колотит солдат палками, о ругани уже говорить не приходится. А когда Леванид дезертирует, он не забывает, однако, и денщика захватить с собой.

Из всего этого социального облика Леваниду ясно совершенно, что почти все его рассуждения, преломляющиеся в его миропонимании, искажены, неправильны, абстрагированы. Да может ли он в хаосе своих "идей", или, вернее, идейного убожества и исключительной политической неграмотности давать правильный политический анализ и оценку происходящим событиям! Идет ли речь о дисциплине, об оценке временного правительства, отдельных политических событиях, советской власти и т. д. - во всем этом Леванид, конечно, себе верен, проявляя исключительное непонимание этих событий и несет, попросту говоря, галиматью. У него солдаты и офицеры уже в 1917 году поют гимн III Интернационалу, а некоторые мысли, сценки и рассуждения автора "Записок" пахнут даже давно уже высохшим навозом белогвардейщины.

Некоторые итоги. Жизненен ли тип Леванида или он эксцентрик? Кто знает и вспомнит то время, увидит много таких Леванидов, вербуемых из разных социальных

[11]

прослоек, идейно беспочвенных, развинченных, буржуазным воспитанием приспособленных к слепому служению капиталу, им искалеченных. Их было много. Во имя трескучих фраз, нереальных идей они шли на жертвы, думая, что спасают "родину", "отечество", "свободу", "революцию". Эти идеи в столкновении с реальной действительностью развенчивались. Вопросы четкие, ясные, социально-политические вопросы - за какой класс, за кого, - встали перед ними и требовали прямого ответа. Интеллигенция стала расслаиваться. Одно из самых, можно сказать, сильных орудий буржуазии-обработанная ею интеллигенция-революцией бита. Для многих ответ на этот основной вопрос был мучительным процессом переделки себя, перевоспитания всего того, что накапливалось годами, откладывалось в мозгу, крови годами школы, пропаганды, социального окружения. Для других, более связанных с господствовавшим ранее классом и его привилегиями или от него вышедших - это был прямой переход к бешеному белому террору, уже без прикрас и либеральных мудрствований, против посмевших восстать трудящихся масс. А некоторые, как Леванид, духовно опустошенные, продолжали топтаться в непонимании событий, неудачно самоопределяться и, в поисках путей сочетания "внеклассовой" интеллигенции с новой социальной обстановкой, повисли в воздухе между двумя жерновами. И порой висят и по сие время, пока ход событий классовой борьбы не заставит их самоопределиться в ту или другую сторону или сотрет их.

Автор пытается придать "Запискам" некоторое идейное обоснование и этим реабилитировать Леванидов и их прошлое, показать их с лучшей стороны, показать их как героев. В связи с этим и действия Леванида развиваются на соответствующем сплошном фоне обывательщины, кретинизма и "бунтующей черни". По "Запискам" Леванид - лучше всех окружающих его людей. При этом автор отнюдь не довольствуется только действиями Леванида, но и часто дополняет их всякими репликами, объяснениями, трактовкой, чтобы еще больше оттенить положительность своего героя, которым автор так восторгается. Других типов, в сравнении с которыми выявился бы социально-нравственный облик Леванида, настоящая его ценность, никчемность и пустота, в "Записках" нет. Однако факты, вся жизнь Леванида бьет его же нещадно, выявляя убо-

[12]

жество этих довольно-таки прозаичных, плюгавеньких и пошлых идей, которыми автор думает прикрыть всю неприглядную наготу Леванидов, никчемность и растерянность выбитых из привычной шаблонной колеи дрессированных слуг буржуазии, которые мятутся, не находя себе места, и в бесплодных, безотчетных душевных смятениях ищут внутри себя оправдания, а подчас и путей для примирения непримиримого. И если в этих "Записках" многие найдут отображение своего лица в прошлом или настоящем, то и для нас небезынтересно иметь человеческий документ, ценный своей искренностью, ярко характеризующий облик Леванидов - "главноуговаривающих", которые в 17-м, да и в последующие годы сыграли не малую роль в одурачивании масс, стоившем много жизней и крови трудящимся во имя интереса русской буржуазии и союзников.

[13]