Русская армия в Первой мировой войне
Архив проекта -> Гиацинтов Э.Н. Моим детям и внукам
Русская армия в Великой войне: Гиацинтов Э.Н. Моим детям и внукам

Моим детям и внукам.

Первые впечатления детства

...Я РОДИЛСЯ в Царском Селе 10 ноября 1894 года. Жили мы в Царском Селе в доме Майера, который, конечно, англичанин и который не имел никакого отношения к английскому королевскому дому. У меня был приятель из соседнего дома, который занимал известный пианист Зилоти, - Левушка Зилоти. Нам обоим было по четыре года. Он часто приходил к нам и требовал у моей матери шоколада. Он всегда говорил: "Maman, due chocolat"*. Он мою мать почему-то называл maman.
Из впечатлений, которые сохранились в моей памяти о нашей жизни в Царском Селе, мне помнится посещение нами Дворца, когда туда приехал президент Французской республики, если я не ошибаюсь, Феликс Фор. Там, конечно, его встречали звуками французского национального гимна. Играли Марсельезу. У нас почему-то революционеры присвоили себе этот гимн и распевали его на всяких сходках, митингах и демонстрациях. Почему они решили присвоить себе французский национальный гимн как революционную песню, я не могу себе представить.
Когда мне было семь лет, мы переехали в Петербург. Отец как раз получил назначение директором департамента железнодорожных дел. Жили мы на Крюковом канале. На другой стороне канала, недалеко от нас, был Мариинский театр, консерватория. На Офицерской улице, которая выходила с этой Театральной площади, находился корпус Николаевский, в который я впоследствии поступил и который окончил.
Из впечатлений о нашем житье на Крюковом канале у меня осталось сильное наводнение, которое было в Петербурге. Нева и все каналы выступили из берегов и затопили улицы, и даже частично были затронуты первые этажи дома. Мы жили на третьем этаже и только смотрели, как вода быстро поднимается. Конечно, город был совершенно опустевший. По улицам даже опасно было ходить.
Одно событие я еще помню, когда мы жили на Крюковом канале. Через Фонтанку на Обуховском мосту проезжал эскадрон одного из полков Кирасирской дивизии. Этот мост не-

* Мама, мой шоколад! (фр.)
[15]
ожиданно рухнул, и весь эскадрон очутился в воде. Жертв не было ни среди лошадей, ни - людей. Все только отделались принятием неожиданной ванны.

Моя родословная

ХОЧУ вам рассказать теперь о происхождении нашего рода. Родоначальником, известным мне, был священник Николай (по отчеству не знаю, как его звали). Он был священником в Рязани. Его сын, мой прадед, уже покинул духовное звание, поступил на государственную службу и получил дворянство. Это произошло в конце XVIII века. Так что можно считать, что мы уже в дворянском сословии состоим больше двухсот лет. Но мы - дворяне служилые, то есть такие, которые получили дворянство не от своих предков, а заслужили его своей службой Государю и России.
Егор Харитонович умер молодым - кажется, ему было лет сорок только. Он женился на Александре Николаевне Измайловой. У него дети остались: мой отец, Николай Егорович, и дочь Таисия Егоровна.
По женской линии мы породнились с древними дворянскими и даже боярскими родами. Так, мой прадед был женат на Шубиной, которая происходила из бояр рода Шубиных. Дед женился на Александре Измайловой. Это очень древний дворянский род, который ведет свое начало от татарских ханов, то есть по-нашему - князей. Но почему-то Измайловы не получили княжеского титула, как получили его Урусовы, Енгалычевы и так далее, а остались боярами. Один из моих предков, боярин Измайлов, был воеводой, то есть военным, участвовал во взятии Казани при Иоанне Грозном, но потом впоследствии впал в немилость у Иоанна Грозного, и ему отрубили голову. Его потомком был генерал-аншеф Измайлов, который остался верен императору Петру III, не сочувствовал восшествию на престол Екатерины Великой и был поэтому в опале и сослан в свое имение Измайловка, где он и окончил свои дни.
Мой отец женился на Елизавете Владимировне Мазаракий, которая была его двоюродной сестрой, так как Таисия Хари-тоновна, моя бабушка, была урожденная Гиацинтова и вышла замуж за офицера Мазаракия.

Владимир Иванович Мазаракий.
Фото из книги Д. Патиева "Елизаветпольцы.
История 156-го пех. Елизаветпольского
ген. кн. Цицианова полка.1863-1913
(Тифлис. 1913. С. 146)
Дед мой, Мазаракий, происходил из очень древнего дворянского рода. Он был боевым офицером, то есть всю свою жизнь, можно сказать, провел на войне. У него были большие боевые награды: золотое оружие за взятие Карса, Владимир 3-й степени на шее с мечами и другие боевые ордена. Вышел он в отставку потому, что поссорился с каким-то офицером Генерального штаба, которого он пригрозил спустить
[16]
с лестницы. Был он в чине генерал-майора. У моего деда, Мазаракия, было четыре дочери и ни одного сына.
Елизавета Владимировна была старшая. Она кончила Тифлисский институт с шифром, что давало ей право беспрепятственного входа во дворец императора. Другая дочь, Ольга Владимировна, была замужем за драгунским офицером бароном Цеге фон-Мантейфелем. У нее были впоследствии мои двоюродные - один брат и три сестры. Третья дочь, Вера Владимировна, вышла замуж за Слепцова. Это тоже очень древний дворянский род. И четвертая дочь, Софья Владимировна, вышла замуж за офицера, который впоследствии перешел на службу в Жандармское управление и был расстрелян большевиками в 18-м или 19-м году, кажется, в Одессе.
Теперь перечислю моих двоюродных братьев по женской линии. Значит, у Ольги Владимировны Цеге фон-Мантейфель было две (три. - В. Б.) дочери, Кира и Тамара (и Нина. - В. Б.) и сын Лев. Что сделалось потом с Кирой и Тамарой, я совершенно не знаю. По слухам, они были где-то в Сибири, вышли замуж, а за кого - я не знаю. А Лев был при Хитлере (Гитлере. - В. Б.) в Германии и получил даже германское подданство ввиду его баронского титула и чисто немецкой фамилии. Хотя его отец, Лев Львович, абсолютно ни одного слова не знал по-немецки и служил в русских войсках. От Веры Владимировны были мои двоюродные сестры, но я их совершенно не помню. А от Софьи Владимировны остался один сын Владимир. Что с ним случилось, я тоже не знаю.
У моего деда было три сына и одна дочь. Сыновья были: старший - мой отец Николай, Владимир, Эраст и дочь Ольга.

Николай Егорович Гиацинтов 1910-е гг.
Царское Село. (ЛАР)
Самую блестящую карьеру сделал мой отец. Он кончил, как и его братья, Поливановскую гимназию в Москве, куда принимались только сыновья высокопоставленных людей. И после этого все три брата окончили Московский университет, а отец мой даже получил ученую степень магистра политической экономии, написав диссертацию о железнодорожных тарифах. Его диплом магистерский находится у моей племянницы Ксении Максимович в Венесуэле. Отец мой служил по Министерству финансов, был директором департамента железнодорожных дел и председателем Тарифного комитета. Он имел непосредственную близость и делал доклады лично министру финансов, каковыми были в последовательности: граф Витте, граф Коковцев и Барк. Отец рано получил генеральский чин действительного статского советника, но орденов у него было очень мало вначале. И мы даже, помню, пели: "И на груди его высокой висел полтинник одинокий". Это - медаль, которая была пожалована всем, кто служил на государственной службе при Александре III. Она была серебря-
[17]
ная на красной ленточке и действительно была похожа на полтинник. Ну, потом он сразу стал получать ордена. Началось с Владимира 3-й степени - с нашейного ордена, потом три звезды у него было: Станислав 1-й степени, Анна 1-й и Владимир 2-й степени, что уже нечасто встречалось среди сановников императорской России.
После революции отец некоторое время оставался на своем посту, но скоро Временное правительство уволило его от должности, и он переехал в Москву к своему брату Владимиру. А семью, то есть мать, Катю, мою сестру, с ее дочкой поселил на Кавказе около Екатеринодара, в селе Горячий Ключ. В Москве становилось тоже опасно ему жить, и поэтому при помощи низшего состава железнодорожных служащих он переехал в служебном вагоне, в запертом купе, через границу России с Украиной, которая в это время была занята германскими войсками и номинально возглавлялась гетманом Скоропадским.
Следующий Гиацинтов - это Владимир Егорович, который тоже дослужился до генеральских чинов. Как и отец, он кончил Поливановскую гимназию и Московский университет. Был инспектором школы живописи и ваяния, директором которой был князь Львов, и в этой же школе состоял преподавателем еврей Пастернак - отец знаменитого советского писателя Бориса Пастернака.
Владимир Егорович женился на Елизавете Алексеевне, урожденной Венкстерн. Венкстерн Алексей (отчества не помню) владел большим имением в Московской губернии, которое называлось Лаптево. Он был очень увлекающийся человек: то заводил конский завод, то - образцовое молочное хозяйство, то семенное хозяйство. Но его главной страстью была игра на бегах, так что когда он умер, он оставил тетю Олю совершенно без гроша денег. И только благодаря связям она получила пост начальницы института в Москве.
Владимир Егорович еще занимал пост профессора истории искусств на Высших женских курсах в Москве. Он был замечательно милый человек и очень любил молодежь. Мы совершали очень веселые и долгие прогулки под главенством Владимира Егоровича. Жена Владимира Егоровича, Елизавета Алексеевна, была довольно строгая женщина. У них был в Лаптеве дом в имении Венкстернов - очень просторный, в котором мы в 1908 году проводили лето, и наши две семьи совершенно свободно размещались, оставляя нетронутыми парадные комнаты.
У дяди Володи было две дочери: Елизавета Владимировна, так называемая Люся, и Софья Владимировна, которую звали Софочка. Об этом дальше будет рассказано, но пока ограничусь только тем, что Люся вышла замуж, кажемся, в 1909 году за художника Родионова Михаила Семеновича. Его картины
[18]
сейчас находятся в Третьяковской галерее, а у меня есть его этюд - вид России, очень хорошо нарисованный, но только карандашом, без красок. Младшая же дочь Софочка вышла в 1917 году замуж за меня.
Третий брат, Гиацинтов Эраст Егорович, тоже окончил Поливановскую гимназию, Московский университет и дослужился до генеральских чинов. Он был назначен городским головой в Ревеле императорским правительством. Он был очень долго холостяком. Потом женился на вдове полковника Генеральского штаба Кашперовой, у которой был сын Женя Кашперов. Впоследствии он умер в Праге от туберкулеза. Хотя дядя Эраст очень долго был холостяком, но потом оказался замечательным семьянином. Однако холостяцкие свои привычки не бросил. Уходил часто по вечерам в клуб и любил довольно выпить, сидел и пил красное вино бессарабское и закусывал каймаком (это род сладкого пирожного). Дядя Эраст умер в 1910 году... Ну, тут надо сказать, почему я сделался Эрастом. Он родился 10 ноября по старому стилю, когда упоминается апостол Эраст. И меня угораздило родиться 10 ноября; так что меня назвали тоже Эрастом в его честь.
У дяди Эраста было два сына - Александр и Николай. Александр и в настоящее время живет в Филадельфии, и даже мы с ним виделись, когда приехали в Сиракузы. Что же касается Николая, то он, имея на руках престарелую (больше 90 лет ей было) мать и тещу, не мог тронуться из Ревеля. И когда "советчики" "освободили" Прибалтийский край от "капиталистического ига", то его отправили на "курорт" в Сибирь, в концентрационный лагерь на 10 лет, и, вернувшись, он продолжает, насколько я знаю, до сих пор жить в Ревеле.
Сестра братьев Гиацинтовых, Ольга Егоровна Венкстерн, как я говорил, была замужем за помещиком. У них были дети. По старшинству называю их: Владимир, Мария, (Наталья. - В. Б.), Георгий (или Юраша) и Сергей.
Владимир занимался какими-то делами в Москве, но был глубоко штатский человек, у него было плоскостопие, и поэтому он не был призван на военную службу. Как я узнал от Софочки, уже находясь в Америке, он был расстрелян в 1935 году. Маруся вышла замуж за Бахарева, и она умерла совсем недавно - в конце 60-х годов. Туся (ее сестра Наталья. - В. Б.) тоже умерла. Она умерла, кажется, раньше Маруси, хотя была моложе ее. Их же брат Сергей был мой большой приятель, так же как и Юраша. Юраша кончил Поливановскую гимназию, жил в Петербурге у нас. Он был болезненный человек - у него не хватало какой-то железы, кажется, щитовидной. И он не мог жить без какого-то лекарства. Тоже Софочка написала мне, что он в страшных мучениях погиб в большевистских застенках в Москве, кажется, в 34-м
[19]
или 35-м году. А Сережа, или, как мы его звали, Зюлька, кончил 3-й Московский корпус кадетский и потом перешел в Морской корпус на гардемаринские классы. Мы были с ним ровесниками. Он был немного позже меня произведен в офицеры и вышел в Черноморский флот. Он сохранил свою жизнь и остался на командных должностях у большевиков, но в конце концов, хотя и дослужился до чина адмирала, он во время Второй мировой войны был арестован, сослан в Туркестан и там ликвидирован приблизительно 43-м - 44-м году.

Моя мать и ее дети

Теперь должен сказать о своей матери. Как я говорил, ее звали Елизавета Владимировна, урожденная Мазаракий. Она за моим отцом была замужем вторым браком. Первый раз она вышла замуж за офицера Шишкина Николая Ивановича. Он служил на Кавказе, и на Кавказе после окончания института моя мать и вышла за него замуж.
Моя мать была довольно веселого нрава, любила общество. Ее занятия, главным образом, заключались в том, что она делала визиты и принимала гостей. У нас всегда при ней, пока мы жили в Петербурге, жили приживалки - женщины, большей частью вдовы, благородного происхождения, но не имеющие ни копейки за душой. Они жили у нас в квартире и обедали вместе с нами. И стол обеденный у нас был громадный, потому что за обедом сидел с одной стороны стола отец, с другой стороны - мать, около отца с правой руки - бабушка, потом мы, дети, француженка-гувернантка, немка-гувернантка, потом две-три приживалки - таким обра^ зом, стол был полон! Не думаю, чтобы это особенно нравилось нашим горничным, потому что массу посуды надо было мыть, и, одним словом, они с презрением, конечно, смотрели на этих приживалок. У нас было двое горничных, кухарка, внизу дома - швейцар, так что прислуги было довольно много.
Мать занималась очень много благотворительностью. И эта благотворительность у нее отнимала очень много времени: она посещала больных или бездомных в госпиталях, а в остальное время ездила с визитами или принимала визитеров. Время от времени, каждую вторую субботу месяца, у нас был "jour fixe"*. Это когда мать была все время дома и приходили визитеры, а потом собирались ближайшие друзья на обед и последующий ужин и так далее. Иногда их набиралось очень много. Я помню один день: у нас ужинало 70 человек - все поместились в громадной столовой!

* Установленный день (фр.).
[20]
Квартира состояла из маленькой гостиной, большой гостиной, спальни родителей, столовой, кабинета отца, потом бабушкина комната, потом наши комнаты - для девочек и для мальчиков отдельные, девичья, где жила прислуга, и, конечно, кухня. Помню, у нас было на квартире на Екатерингофском проспекте две ванные, так что было удобно и приятно жить. Никакого центрального отопления (в те времена оно только начинало входить в моду) у нас не было. А я даже помню, когда освещались комнаты керосиновым светом, а потом перешли на газовый свет. Наливали спирт, и был очень приятный голубоватый свет, который исходил от этих лампочек. Ну, а уже вскоре появилось электричество... Топили большими печами - от самого пола и до потолка, которые долго, пока не прогорали дрова, сохраняли тепло. Так что было очень комфортабельно. Помню, что дрова всегда снизу приносили дворники, а потом уже горничные закладывали дрова в печку и разжигали их, так что очень быстро становилась вполне приемлемая температура.
Все домашнее хозяйство, конечно, было в ведении матери. По вечерам приходила кухарка и получала приказания:, что надо готовить на завтрак, на обед или, когда случалось, на ужин, получала все деньги, и я думаю, что никакого контроля тут не было и кухарка распоряжалась по своему усмотрению как деньгами, так и продуктами. Моя мать была очень добрая женщина и очень доверчивая.
Я забыл еще упомянуть при описании нашей квартиры, что было еще несколько комнат: две, вполне определенные, для гувернанток - одна для француженки, а другая - для немки. А еще какие-то комнаты были, в которых, очевидно, ночевали приезжие гости или, например, некоторые родственники, которые постоянно с нами жили. Например, Юра-ша Венкстерн, которого отец устроил в какой-то департамент Министерства финансов, и он там служил мелким чиновником.
Мама любила очень цветы и вечнозеленые растения, так что анфилада комнат, которая состояла из столовой, спальни и обеих гостиных, - это был целый сад, в котором росли в кадках пальмы, всякие кактусы и прочее.
Как я уже упоминал, мой отец женился на своей двоюродной сестре, которая вышла за него замуж вторым браком. Она была замужем за офицером Шишкиным. Это довольно известная в России фамилия. Конный завод был Шишкина. Потом был знаменитый художник, который рисовал главным образом лес, - тоже Шишкин. Были ли мои братья в каком-либо родстве с двумя этими Шишкиными - не знаю. Моих так называемых единоутробных братьев было четверо: Николай, самый старший, который был на 17 лет старше меня, Борис, Владимир и Георгий.
[21]
Два старших брата были морскими офицерами. Николай вышел очень скоро в запас и поступил в добровольческий флот, то есть торговый флот российский. И побывал он во всех концах мира - в европейских портах, африканских, азиатских и американских. Когда он возвращался домой, он жил у нас - проводил, вернее, свой отпуск, пока его не вызывали опять на какой-нибудь пароход.
Он женился на Лидии Загобель. У матери была институтская подруга, которая умерла от рака. А дочь ее взрослая была курсисткой Высших женских курсов, жила у нас и вышла замуж за Николая Шишкина. Потом они жили в Баку, куда ездил мой старший брат Юрий и там провел, кажется, целую зиму. А дальше я хорошенько не знаю, что с ними случилось. Знаю только, что у них был один сын - Николай. А моего брата старшего, Николая Шишкина, в 30-х годах расстреляли большевики.
Второй брат, Борис, кончил при мне Морской корпус в 1904 году. Он был того знаменитого выпуска из Морского корпуса, который после начала войны с Японией был до времени произведен в мичманы. Ну, и попал на 2-ю Тихоокеанскую эскадру, которая должна была идти для подкрепления Порт-Артура. При этом должен сказать, что этот поход 2-й Тихоокеанской эскадры под командованием адмирала Рожественского был необычайно трудный, потому что наши друзья-союзники англичане постарались сделать так, чтобы заход в порты этой эскадры не был дозволен. Так что приходилось в открытом море, например, грузить уголь. Потом были какие-то затруднения с проходом через Суэцкий канал, так что часть кораблей прошла вокруг Африки, вокруг мыса Доброй Надежды. Не знаю где, но они соединились и шли по морю в направлении Порт-Артура. В Цусиме их встретила большая эскадра японская, которая была снабжена дальнобойной артиллерией, - она-то и расстреляла наши суда. В этом бою, который носит название Цусимского боя, мой брат Борис был убит на броненосце "Князь Суворов", это был наш флагманский корабль, на котором находился командующий флотом.
Два младших Шишкина довольно неудачно вели свою жизнь. Владимир был необыкновенной физической силы и очень музыкальный человек. Так что Зилоти даже в Царском Селе предлагал бесплатно его учить. Но он странствовал по всему свету, и как он кончил свою жизнь - не могу сказать. Георгий, самый младший из Шишкиных, кончил гимназию, но даже низшего образования не получил, потому что не хотел, конечно. Он служил на железных дорогах, куда его устроил отец, и занимал какие-то там должности. Последний раз я его встретил во время гражданской войны. К моему удивлению, он носил форму донских казаков и был в чине подъесаула. Он был женат на Симочке, но фамилии ее девичьей я не
[22]
знаю. Она была, кажется, мещанка города Козлова. И была у них дочь. Их судьбу я абсолютно не знаю.
Перехожу теперь к нашей семье Гиацинтовых. У меня было две сестры и один брат. Старшая сестра, Вера Николаевна, была старше меня на шесть лет. Она окончила Екатерининскую гимназию в Петербурге. Отец и мать не хотели отдавать дочерей в институт, потому что хотели воспитывать дома. Вера Николаевна очень скоро после окончания гимназии вышла замуж за артиллерийского офицера Хондажевского Леонтия Васильевича. Он служил в 1-й резервной артиллерийской бригаде, которая стояла в Двинске. Я, будучи кадетом пятого класса, ездил к ним на Масленицу, кажется, и провел целую неделю у них. От их брака родилась дочь Ксения Леонтьевна. Впоследствии, уже в эмиграции, вышла замуж она за Максимовича, инженера. Этот Максимович был братом владыки Иоанна Шанхайского, который, кажется, пять лет тому назад скончался в Сан-Франциско. Это - известный владыка, почти, как говорят, святой был человек. Вера была очень хорошенькая барышня - как и все наши Гиацинтовы. Самая, правда, красивая у них была Софочка. Уже в старшем классе Екатерининской гимназии Вера заболела туберкулезом. И что родители ни делали, куда ее ни возили - ничего не помогло, и она скончалась 24 августа 1914 года в возрасте 26 лет от туберкулеза. В этот день как раз я был произведен в офицеры и еще днем посетил, уже переодевшись в офицерскую форму, Веру, которая была в более-менее полусознании. В офицерской форме - чтобы показаться ей. Моя мать взяла на воспитание ее дочь, свою внучку - Ксению, о которой я говорил. И Ксения до замужества жила все время с нами.
Мой брат Юрий Николаевич окончил 1-й Кадетский корпус в Петербурге и после окончания корпуса год провел без поступления куда-либо дальше, жил отдельно. И только через год поступил в Константиновское артиллерийское училище, в которое поступил и я впоследствии. Юра был на пять лет старше меня, но у него какие-то всегда были затруднения - так что по классу я был всего на два года моложе его... Он очень много пил и при этом пил безрассудно, не зная никакой меры. Он, когда мы уже были в эмиграции, одно время жил в Белграде с родителями, но потом уехал во Францию.
Хочу сказать о том, что он по окончании училища служил сначала в тяжелой артиллерии, а потом был в 35-й артиллерийской бригаде и там кончил службу в императорской армии уже после революции. А потом перешел в Белую армию, в которой сражался под начальством Деникина и Врангеля. Очутившись во Франции и совершенно один, Юрий Николаевич предался беспрерывному пьянству. Он работал во Франции на различном поприще: был санитаром, служил в похоронном
[23]
бюро, мыл посуду и так далее, и так далее... Когда я его нашел во Франции, переехав туда после окончания института, я постарался и устроил его на том заводе, на котором сам служил (то есть не на том же самом, но в той же компании). Но Юрий там не удержался, хотя мог бы сделать карьеру, так как он прекрасно говорил по-французски. Когда мы переехали с моей женой Зоей Сергеевной на тот завод, на который я его устроил, мы его взяли к себе на квартиру, всячески ухаживали за ним, но ничего не помогло. Он продолжал пить. И это питье привело к тому, что между моей женой и Юрой были постоянные неприятности, которые вскоре перешли в обоюдную ненависть. Он после рождения Кирюши (в 1930 г. - В. Б.) вскоре покинул наш дом и поселился где-то отдельно, продолжая служить еще на заводе. Но года через два после того как мы переехали в Тараскон, покинул эту службу и сделался агрикультурным* рабочим. Служил на разных фермах в качестве чернорабочего, продолжал, конечно, пить, пить и в конце концов был даже пастухом. Удалось мне списаться с, тогда еще бывшим в живых моим отцом, и мы его переправили в Югославию, надеясь, что там ему будет лучше и он придет в себя. Последние сведения, которые я имею о нем, мне рассказывал один доктор, который при наступлении советских войск во время Второй мировой войны бежал из Югославии и поселился в Австрии, где я с ним разговаривал. Он был старшим врачом в госпитале в Панчеве и говорил, что как они ни уговаривали Юрия Николаевича последовать за ними и уехать в более безопасное место, он решил остаться там и, вероятно, в Панчеве же при вступлении советских войск был или расстрелян, или сослан в Сибирь в концентрационный лагерь, где и погиб.
О моей сестре Кате я, кажется, вам уже рассказывал, повторяться не буду.
Хочу рассказать вам еще о двух членах нашей семьи: это бабушка Александра Николаевна, рожденная Измайлова, мать моего отца, и другой член нашей семьи - наша няня.
Скажу о нашей бабушке. Она родилась, мне кажется, в 1830 году, так что когда было уничтожено крепостное право, ей было за 30 лет. Она была необыкновенной красавицей и очень умная женщина. Интересовалась политикой до самого конца своей жизни. Умерла она в 1917 году, уже после революции, в которой она так и не могла понять, что случилось, как Россия живет без царя.
Ну, это вполне понятно, если принять во внимание, что молодость ее прошла, когда она была помещица-крепостница, а тут вдруг такая необычайная перемена. Умерла она спокойно в 1917 году (при смерти ее я не присутствовал, потому

* Сельскохозяйственным.
[24]
что был на фронте, и похоронена в Царском Селе, там же, где похоронена Вера Николаевна Хондажевская.
Еще член нашей семьи была няня. Это была крестьянка Царскосельского уезда, которая выкормила Катю и меня, так как мама уже двух последних детей не кормила сама. Няня была тоже очень красивая, я видал ее фотографию. Как тогда было принято, кормилиц одевали в боярские костюмы с кокошником и сарафаном, усыпанным камнями. И действительно, была поразительная красавица - статная, высокая. Няня Елена Васильевна Воронова осталась навсегда в нашей семье. Она переходила от одних родственников к другим. И последней ее воспитанницей была Ксения, которая умерла, кажется, в Венесуэле. Когда мама и Катя с Ксенией и Кисой покидали Россию в Новороссийске, няня категорически отказалась ехать за границу. И что с ней стало - я совершенно не знаю.

Начало века

Теперь я перехожу к описанию своей жизни. Буду повторяться, наверное, потому что я не готовлюсь перед тем, как говорю. И, может быть, вспомню других людей и других родственников, о которых я забыл сказать.
Мы переехали в Петербург, когда мне было 7 лет. Жили на Крюковом канале, потом переехали на Екатерингофский проспект. Я помню первую революцию 1904-1905 года, когда ходить благонамеренным гражданам было не вполне безопасно, потому что могли напороться на какую-нибудь манифестацию или на хулиганские поступки революционеров. Так, например, один раз мой отец, идя по Обводному каналу около 8-го Флотского экипажа, был атакован какими-то хулиганами. Он шел вместе с мамой и отбился от них палкой, а потом прибежали городовые и, можно сказать, спасли его. Мы жили, часто слыша отдаленную стрельбу, - это войска усмиряли революционеров. Слышали, конечно, и об атаках конных жандармов и кавалерийских полков, стоявших в Петербурге или под Петербургом, на большие демонстрации. Было и печальное воскресенье, которое революционеры окрестили Кровавым воскресеньем.
Это было 9 января 1905 года, когда шла большая манифестация, спровоцированная священником Гапоном, к Зимнему Дворцу. Они хотели видеть царя, но его в этот момент как раз не было в Петербурге - он был в Царском Селе. Не знаю почему, но войска открыли огонь. Были убитые и раненые и с той и с другой стороны. Так вот мы провели 1904 и 1905 год под тенью русско-японской войны, которая окончилась благодаря нашим революционерам неудачно для России. Граф Витте был послан для переговоров, при содействии
[25]
американцев, с японцами и заключил не особенно выгодный для России мир. Мы были принуждены отдать половину Сахалина и еще какие-то были другие условия, которых я не помню. Но вообще правоверные люди, верноподданные вернее, конечно, были против этого мира, который был так неожиданно заключен для Государя графом Витте. Но он вернулся триумфатором, так как все левые круги его приветствовали.
В эту войну мы терпели большие поражения. И это вполне понятно - мы еще не были готовы к войне теперешней. Наша артиллерия прибывала еще на открытые позиции, неся колоссальные потери. В то время как у японцев батареи были снабжены панорамами, которые позволяли стоять на закрытой позиции и расстреливать наши батареи. Тем не менее солдаты наши и офицеры покрыли себя неувядаемой славой и в эту, можно сказать, бесславную войну. Мы потеряли 1-й Тихоокеанский флот, потеряли флот Рожественского, где погиб мой брат Борис Николаевич Шишкин, и потерпели много поражений. Но как раз, когда Россия была готова перейти в наступление и закончить победоносно войну, началась первая русская революция, которая, конечно, сильно помешала достижению нашей победы. Не нужно забывать, что Россию от театра военных действий отделяло свыше пяти тысяч километров и был только один Великий Сибирский путь, по которому можно было снабжать нашу армию.
Японцы, вполне овладев морскими путями, имели к театру войны очень близкое расстояние от своих островов. Кроме того, Англия совершенно явно выступила на стороне японцев, так как она боялась величия России и ее достижений.
От революции у меня остались только впечатления - это рассказы: где и на какой улице собирались забастовщики и как их разгоняли наши войска. Войска еще были совершенно не затронуты революционной пропагандой и были верны своему Государю.
Помню один случай. На Екатерингофском проспекте, недалеко от нашего дома, помещался Гвардейский флотский экипаж, и к этому экипажу пришла большая демонстрация, они стали уговаривать матросов идти вместе и ними. Никакой стрельбы не было, но внезапно открылись двери казармы и оттуда вышли гвардейцы. Они были необычайно высокого роста - в этот полк собирали именно высоких людей. И голыми руками они повергли демонстрантов в бегство.
В 1906 году наступило более-менее успокоение. Революция была подавлена как в Петербурге, так и в Москве и в других городах, где она особенно сильно не развивалась. Главным очагом революции был Петербург вначале, а потом присоединилась Москва. Но все это удалось ликвидировать. Была дана Конституция и учреждена Государственная Дума, в которую должны были быть выбраны лучшие русские люди. На самом
[26]
деле, однако, получилось так, что выбирали наихудший элемент - то есть будирующий, либеральный, ни с чем не считающийся - ни с настоящим положением, ни с положением России (ни в международном положении, ни во внутреннем), и проповедовали свои революционные идеи, добиваясь свержения монархии и водворения республики, где они надеялись занять выдающиеся места. К сожалению, это им удалось в 1917 году.
Собственно говоря, я думаю, русская революция началась задолго до 17-го года. Она началась после того как русские войска вступили во Францию, которая тогда недавно пережила свою революцию, в результате которой были казнены король и королева. Русские офицеры были заражены якобинским духом, то есть духом, когда монархия казалась абсолютно не нужной, а нужно было учредить республику со всеми ее прекрасными качествами. И, вернувшись из Франции в Россию в 1814 году, после того как был совершенно уничтожен Наполеон, император французский, многие русские офицеры под влиянием пропаганды французских революционеров привезли в Россию идеи, которые совершенно не подходили к русскому укладу жизни. Нужно сказать, что в этом участвовали представители русской аристократии. Очень много титулованных. И они же в 1825 году, после смерти императора Александра I и вступления на престол Николая I, подняли в Петербурге восстание на Сенатской площади. Это - так называемое восстание декабристов. Благодаря твердости и неустрашимости молодого вступившего на престол Николая I этот бунт был сравнительно легко подавлен с очень незначительным количеством жертв. Нужно сказать, что в программе декабристов было уничтожение всей императорской фамилии. Ну, конечно, в самых республиканских и демократических странах карается покушение или убийство главы правительства смертной казнью. Декабристское восстание было подавлено, и участники его были повешены, кажется, только четыре человека, а остальные были сосланы на каторгу. Каторга для них была, можно сказать, пикник, "partie de plaisir"*. Они жили со своими женами, правда, на них были кандалы, но кормили их прекрасно. И работать они работали очень мало, так что каторжные работы для них были не особенно тяжелы. Я где-то читал, как караульный офицер обращался к декабристам, окруженным женами и членами их семейств, которые были совершенно вольные, и упрашивал их хоть немножно поработать, хотя бы Для видимости. Ну, вот так декабристы жили, и потом их простили, и все они вернулись в Россию, но многие были лишены титулов и дворянского звания и жили в России без права проживания в столице.

* Увеселительная прогулка (фр.).
[27]
Декабристское восстание было подавлено, но оно оставило глубокие следы в русском обществе - главным образом среди интеллигенции и аристократии. Несмотря на то что с высоты престола было уничтожено крепостное право, то есть было прекращено в конце концов рабство, и совершенно мирным образом, без всякого давления со стороны общества - которое, наборот, всячески препятствовало реформам Александра Освободителя, - по традиции так и осталось среди интеллигенции вечное будирование, недовольство, агитация и тому подобное "хождение в народ", то есть когда господа переодевались в крестьянское платье и шли проводить свои революционные идеи в деревни. Успеха они, правда, имели очень мало, и только уже в 1905 году начались восстания в отдельных деревнях. Все это было неорганизованно и легко подавлялось небольшим количеством войск и полиции. Я даже помню, когда мы жили в имении в деревне Селилово у своих родственников в Новгородской губернии, летом у нас стояли в имении четыре казака, которые охраняли имение. А крестьяне главным образом занимались поджогами помещичьих усадеб и грабили скот, разбивали дома, выносили мебель и прочее.
Ну, насколько глубоко в толщу русской интеллигенции и передового класса проникли революционные идеи, можно видеть из одного примера, который я очень хорошо помню. У моего отца был одним из его помощников некто Загорский. Он был в генеральском чине, имел много орденов, данных ему Государем. И до японской войны наша семья была с ними очень близка. Они были тоже, как и мы, монархистами. Но когда мы их встретили, вернувшись из деревни в 1905 году, кажется, а может быть, и в 1906-м, они совершенно преобразились - из монархической семьи они превратились в семью ярых революционеров. Был у них сын Константин. Я, помню, дружил с ним, хотя он был на несколько лет старше меня. Так вот этот самый Загорский, обласканный милостями Государя, превратился, сохраняя свою должность, в ярого революционера. Сын его занимался рисованием красных флагов и считал себя социал-революционером. Это нас очень удивило, но мы еще продолжали быть с ними знакомыми до тех пор, пока не было получено известие о гибели 2-й Тихоокеанской эскадры, на которой, как я говорил, офицером был мой брат Борис. Загорские осмелились поздравить с гибелью нашей эскадры моих родителей! После чего всякое знакомство с ними было прекращено.
В 1905 году мои родители меня отдали в частную школу, которая подготавливала мальчиков к поступлению в корпус. Начальницей этой школы была жена преподавателя немецкого языка в Николаевском корпусе - некто Доннер. У нее было, не знаю, две или три девочки, а сыновей, по-моему, не было.
[28]
Ну вот, поступил я в эту школу и стал учиться. Мне было 10 лет. Так вот в этой школе у Доннер произошел мой первый в жизни роман. Я платонически начал ухаживать за младшей дочерью начальницы этой школы госпожи Доннер. Ее звали Герта. Весь наш роман происходил только в письмах. Мы переписывались друг с другом, причем употребляли шифр для того, чтобы никто не мог проникнуть в наши тайны. Видел я ее очень редко. Но мне казалось, что я страшно влюблен в нее. Кончилась эта авантюра, когда весной 1905 года мы поехали в деревню, и я вернулся в 1906 году и больше ее уже не видел и ничего о ней не знаю.

Николаевский кадетский корпус

Вернувшись в Петербург и проведя некоторое время на нашей квартире, отец вдруг пришел ко мне и сказал: "Завтра ты идешь на экзамен для поступления во 2-й класс Николаевского корпуса". Прежде предполагалось, что я поступлю в Александровский корпус, но по каким-то причинам меня отдали в Николаевский.
Должен сказать о нашем Николаевском корпусе. Он был особенный. Он был очень малочисленный, и выпуски нашего корпуса не превышали 30 человек. Тогда как в других петербургских корпусах (1-м, 2-м и Александровском) бывали выпуски по 150 человек. Корпус был особенный, во-первых, по своей форме. Мы носили кавалерийскую форму. Все кадеты носили черные мундиры с золотым шитьем гораздо шире, чем в других корпусах, и вместо черных штанов мы носили синие, кавалерийские. Кажется, в 1907 году было введено в строевые роты ношение оружия. В строю кадеты стояли с винтовками, а когда уходили в отпуск, то на пояс прицепляли штыки в кожаных чехлах. Так и случилось с нашим корпусом, что вызвало насмешки и издевательства других кадет: "Кавалерист со штыком!". Но это скоро кончилось. В 1908 году на корпусной праздник 23 ноября приехал великий князь Константин Константинович и сообщил во время обеда, что Государь Император даровал нашему корпусу право носить шашки драгунские на белых портупеях, такие же лядунки и винтовки за плечами - одним словом, по . кавалерийскому образцу. И при этом гвардейскому! Нашему восхищению и торжеству не было никаких границ, мы поспешили все покупать себе шашки, а все остальное доставлялось казной.
Теперь еще должен сказать, что в остальные корпуса, как петербургские, московские, так и провинциальные, поступали главным образом сыновья офицеров. В наш же корпус поступали избранные - не потому, что они были лучше других, а просто потому, что они были богаче. В тех корпусах дети
[29]
офицеров воспитывались на казенный счет. У нас тоже было несколько (мне кажется, в моем классе было человек пять или шесть), которые воспитывались на казенный счет, а все остальные воспитывались за собственный счет. А плата была довольно высокая - 550 рублей старого времени. Была еще одна особенность в нашем корпусе - это то, что мы учились ездить верхом в Николаевском кавалерийском училище. Знаю только, что был еще один корпус, это Донской корпус императора Александра III, где была верховая езда, и они тоже носили шашки, но на черных портупеях.
Жизнь в корпусе была довольно суровая. Будили нас по трубе. В спальнях температура никогда выше 10 градусов Цельсия не бывала, а в классах, конечно, было тепло, как и во всех остальных помещениях. Считалось, что спать обязательно нужно в более-менее прохладной комнате. Вставали мы в 6 часов утра, и сразу же нас заставляли идти в умывальник, мыться до пояса по крайней мере, и холодной водой. Потом одевались, строились и шли на прогулку, то есть выходили на плац, какая бы погода ни была, в одних только бушлатах - это, собственно говоря, мундир, но без золотого шитья. Ну, и бегали по плацу, маршировали, потом возвращались. В 7 часов начинались утренние занятия.
Преподавание было поставлено очень хорошо. Были преподаватели-офицеры, но много было и штатских. Было два француза и два немца. Французы были настоящие, один немец тоже был настоящий, а другой немец был чисто русский, но он родился в Берлине, так как был сыном российского посла в Германии и владел в совершенстве этим языком. Фамилия его, насколько я помню, была Вороницкий. Каждый день было 6 уроков, кроме строевых занятий, верховой езды и прочих чисто военных наук - военной муштры. Было введено так называемое внеклассное чтение, когда воспитатель (или он поручал кому-нибудь из кадет) читал вслух наших классиков. А по вечерам были вечерние занятия под наблюдением воспитателя. Мы готовили уроки на следующий день. После обеда нам давался час совершенно свободный. Ну, занимались кто чем мог. Многие ходили, просто разговаривали друг с другом, со своими друзьями. Другие занимались гимнастикой, фехтованием. Одним словом, каждый развлекался по-своему - был совершенно свободен в это время.
Воспитывали нас очень строго, в патриотическом духе беспредельной любви к своему Царю.
Я поступил во 2-й класс, выдержав все экзамены - особенно хорошо по языкам, так как я владел обоими языками, то есть французским и немецким, совершенно свободно. И после этого меня абсолютно не тревожили и почти никогда не вызывали отвечать урок, а когда вызывали - немедленно ставили 12 баллов - это высшая отметка. У нас в корпусах и в институтах была
[30]
12-балльная система. И, кажется, во многих женских гимназиях тоже была 12-балльная система. Эта система - очень хорошая, потому что она позволяет отмечать больше оттенков знания учащегося.
Как я уже говорил, я поступил во 2-й класс и не пользовался правом выходить на улицу до тех пор, пока не сдал экзамены - отдавать честь, становиться во фронт перед генералами и должен был знать наизусть всех родственников Царя, то есть, так сказать, весь императорский дом. И только сдав эти экзамены, можно было надеть форму и выходить на улицу.
Я очень хорошо помню первое посещение при мне корпуса великим князем Константином Константиновичем, которого все кадеты и юнкера в полном смысле слова обожали. Это действительно был изумительно обаятельный человек. Держал себя просто. Приезжал большей частью в форме Измайловского полка или стрелков императорской фамилии. Я помню, как однажды утром вдруг раздался из швейцарской звонок. Я спросил своего соседа, который уже был старым кадетом, что это такое. А он мне говорит: "Да это наш великий князь приехал". И действительно: через некоторое время двери класса открылись, дежурный кадет вышел с рапортом, и появился великий князь. Он очень высокого роста был. У него в петлице орден Святого Георгия, который он получил за потопление какого-то корабля турецкого, когда еще был морским офицером. А потом его из флота отчислили в армию, так как у него было слабое здоровье.
Сел он на заднюю скамейку рядом с каким-то кадетом и слушал урок, слушал, как мы отвечали, и потом, когда была перемена, он пошел по коридору роты, окруженный кадетами, которые абсолютно его не только не боялись, но и даже просто не стеснялись: таскали его за полы сюртука, и он на все это мило улыбался и хорошо и ласково расспрашивал о наших кадетских делах, о наших родственниках, родителях и так далее. Потом нас, новичков, собрали в зал, где великий князь знакомился с каждым из нас. Был, значит, весь 1-й класс, потом несколько человек, которые поступили во 2-й, 3-й и 4-й классы. Это была так называемая нестроевая рота. Когда дошла до меня очередь, то, так как я был очень маленького роста, а великий князь - очень большого, он взял меня под мышки, поставил перед собой на скамейку и стал со мной разговаривать, расспрашивать, кто мой отец, какие у меня братья, где они учатся, и так далее. Я ему все это рассказал, он погладил меня по голове и, также взяв под мышки, опустил на землю. Это было мое первое знакомство с ним. А впоследствии мне приходилось его видеть очень часто, так как он в корпус приезжал три-четыре раза в год - и конечно, неизменно на наш корпусной праздник. Наш корпусной праздник 23 ноября совпадал с праздником 2-го
[31]
кадетского корпуса, так что великий князь обыкновенно делил между нами этот день. Был на вечерней службе в одном корпусе и потом приезжал на литургию в другой корпус, и так каждый год.
Последний раз я видел этого чудного человека, который, был, между прочим, очень хорошим поэтом - он писал под инициалами К. Р., что значит Константин Романов... Последний раз, как я говорю, его видел, когда провожал на Николаевском вокзале моего брата Юрия Николаевича, который только что был произведен в офицеры, а я был на младшем курсе Константиновского артиллерийского училища и только что перешел на средний курс и получил шпоры для ношения их уже в отпуску. Я не знал, что в этом поезде следует великий князь, когда, к своему удивлению, увидел, что из последнего вагона высовывается в окно дорогое для меня лицо великого князя. Я вытянулся во фрунт, он поздоровался со мной, и поезд ушел. Потом я узнал от Юры, что адъютант великого князя собрал всех вновь произведенных офицеров, и великий князь поил их чаем.
Уже будучи офицером в 1915 году на фронте, я получил известие о кончине великого князя. Мы, все офицеры, а у нас большинство было офицеров в нашей бригаде - бывшие кадеты, были страшно опечалены, так как все его обожали. Но теперь я благодарю Бога за то, что он забрал этого чудного человека раньше революции, и таким образом он избежал насильственной смерти, которой подверглись все его сыновья и родственники.
Вот так протекало мое детство и юность - в полном покое и довольствии. И было у нас в семье заведено, что каждое лето мы ездили к кому-нибудь из своих родственников в имение или, если по каким-то причинам это было невозможно, мы нанимали дома в имениях у знакомых.
Наш переезд на дачу был, если мы ехали с матерью, очень удобный, потому что отцу полагался вагон-салон первого класса с особым проводником. Было спальное купе, а в конце самого вагона, который прикреплялся всегда самым последним, был салон. Задняя стенка этого салона была из зеркального стекла, так что было видно уходящий путь. Мы, конечно, имели полное, право ездить в этом вагоне совершенно бесплатно. Но отец мой был необычайный педант и брал для всех нас, не исключая даже матери, билеты в вагон первого класса, что было абсолютно не нужно, потому что весь контроль заключался в том, что перед отходом поезда приходил представляться начальник поезда, и никаких билетов у нас никто не спрашивал. Но отец был настолько щепетилен, что он считал, что если он может ездить бесплатно, то члены его семьи должны платить, как и все. Гувернантки ехали во втором классе, а прислуга - в третьем. Было очень удобно ездить, но этим пользовались мы только тогда, когда ездили и с матерью, и с отцом. А в обычное
[32]
время, когда мы передвигались сами, то мы ездили, будучи кадетами, и во втором классе, а уже когда стали юнкерами, го в третьем классе со всем простонародьем. Так полагалось в царской России, потому что юнкера считались нижними чинами и не имели права ездить ни во втором, ни ъ первом классе, а должны были ехать в третьем. Точно так же, как и oна трамваях мы не могли садиться внутри вагона, а должны были ехать на площадках - отдавать честь остальным, и так далее.
Я сделал ошибку, или вернее - оговорился, когда говорил про нашего преподавателя немецкого языка Вороницкого, что он был сыном посла. Должен поправиться: он был не сыном посла, а сыном священника посольства, почему и вырос и учился долгое время, то есть кончил и среднее учебное заведение и высшее в Берлине. Делаю я эти поправки, которые вам, конечно, совершенно не нужны, потому, что я хочу совершенно правдиво рассказать вам о моей жизни.
Теперь я вам расскажу дальше. В 1907 году я перешел в 3-й класс, и у меня получился второй роман. Предмет этого романа была княжна Чегодаева, дочь нашего воспитателя полковника князя Чегодаева. Она училась недалеко от нашего корпуса в женской гимназии, по-моему, на улице Глинки - это около Мариинской площади. Весь роман наш заключался в том, что целая вереница кадет ходила после уроков встречать ее, когда она кончала свои уроки в гимназии. Она была очень хорошенькая и покорила сердца всех кадетов. Она была, мне кажется, моя ровесница, а может быть, и немножко моложе. Апофеозом этого романа был бал, который устраивался по случаю корпусного праздника 23 ноября. Я беспрерывно танцевал с нею и даже получил замечание от отца. Он сказал мне, что нельзя танцевать все время с одной и той же барышней, а надо менять партнерш. Но этому я не особенно внял и все продолжал, только для видимости протанцевав один танец с кем-нибудь другим, опять приглашал Люсю - ее звали Людмила. На этом все дело и кончилось.
Благополучно мы кончили 1907 год и в 1908 году весною поехали на дачу в имение моей тетки Ольги Егоровны Венкстерн. В этом имении, совладельцем которого был дядя Володя, мы заняли квартиру в его большом доме в имении Лаптево. Время мы проводили прекрасно. Ездили верхом, играли в лаун-теннис и совершали очень длительные прогулки под предводительством Дяди Володи, который очень любил молодежь. В прогулках участвовали мои сестры Вера, Катя, брат Юра и мои двоюродные сестры и братья Люся, Софочка, Маруся, Наташа (или Туся, как ее звали), Юраща и Сергей, мой ровесник, который потом, как я уже говорил, был морским офицером и был расстрелян большевиками не то в 42-м, не то в 43-м году.
По вечерам устраивались танцы. Играла на рояле моя сестра
[33]
старшая, Вера, а мы остальные танцевали. Я танцевал беспрерывно с Софочкой, в которую влюбился раз и навсегда. Она мне казалась чем-то недосягаемым - каким-то божеством. Влюбился я, конечно, не имея никакой надежды на взаимность, так как она была старше меня. Я был мальчишка-кадет, а она перешла уже в старший класс Арсеньевской гимназии, в которой учились все наши московские родственники, или вернее - родственницы, и куда доступ, как и в Поливановскую гимназию, был весьма ограничен. На танцы я всегда надевал шпоры, которые мне никак не полагалось носить, но мне это нравилось, конечно, и, может быть, даже и нравилось Софочке. И танцевали мы до упаду!
В день рождения моей сестры Веры, 15 июля, поставили мы домашний спектакль. Комедию эту написал дядя Володя, и называлась она "Шерлок Холмс", в которой очень заметную роль играл Юраша, который изображал мистера Ватсона. Он все поражался и удивлялся. Шерлока Холмса играла Маруся, высокого роста, ей было, наверное, лет 18-19. Когда она ушла, вместо нее выскочил маленького роста мой двоюродный брат Сережа, или Зюлька, как мы его звали. И Юраша - "доктор Ватсон", узнав, что это и есть Шерлок Холмс, сказал: "Поразительно! Удивительно!".
Осенью того же года московские Гиацинтовы всей семьей уехали за границу, а мы еще некоторое время оставались в Лаптеве, так как занятия в корпусах и гимназиях еще не начались. Я ужасно тосковал, потому что уехала Софочка, но следовал ее заветам. Она, когда узнала, что я очень мало читаю, пристыдила меня и заставила читать наших классиков. И под ее руководством я познакомился довольно рано со всеми нашими классиками. Переписывался я с ней. Я писал из Петербурга, она - из Москвы. И я продолжал все время ее любить и хотел себя проверить и в этой любви не открывался, хотя все видели, что я по уши влюблен в нее.
В следующем уже году, в 1909-м, она не приехала в Петербург, так что я ее не видел больше года. И тогда осенью я, наконец, проверив себя, написал ей признание в любви и получил от нее очень сердечный ответ, но продолжалось все то же самое.
Весной 1910 года Софочка, уже будучи молодой актрисой Московского Художественного театра, приехала в Петербург. Ну, я, конечно, был очень рад и счастлив снова увидеть ее, и ходили мы по Петербургу - весна в Петербурге очень хорошая, в особенности в апреле месяце. Мы ходили по улицам, и она считала, сколько раз я становился во фронт во время прогулки, встречая генералов и адмиралов. Так продолжалось и в будущем. Каждый раз весной она приезжала в Петербург на гастроли вместе со своим театром. И я ждал с нетерпением каждую весну...
[34]
Так дело и шло дальше. И в 1911 году осенью я начал 7-й класс корпуса, последний. Был назначен дежурным по роте, что означало, что на корпусной праздник 23 ноября я буду произведен в вице-унтер-офицеры, то есть получу на погоны золотые нашивки продольные с правой и с левой и с верхней стороны. Но тут случилось...
Я вообще был поведения довольно громкого. Как-то на уроке в физическом кабинете я опустил на голову преподавателя физики, молодого штатского человека - Петренко его фамилия была, какую-то трубу, за что был изгнан из класса, посажен под арест и отставлен от дежурств по роте, то есть таким образом у меня уже не было надежды быть произведенным в вице-унтер-офицеры. Но когда настал день корпусного праздника, вызвали перед строем всех, начиная с нашего фельдфебеля, которым был мой закадычный друг Федор Ацолик, и всех будущих унтер-офицеров. И в этом числе я совершенно неожиданно услышал свою фамилию и вышел перед строем. Тут великий князь каждому из нас вручал пару погон уже с нашивками вице-унтер-офицера. Был, конечно, я очень польщен, и также были довольны все мои родные и родители.
В нашем корпусе, в отличие от других, был введен "цук", то есть старые кадеты цукали младших. 7-го класса кадеты величали себя "корнетами", то есть это - первый офицерский чин в кавалерии, а все остальные были "звери". Но, собственно говоря, "цук" был только в старшей роте. И, значит, два года, будучи в 5-м и 6-м классе, я был "зверем", а перейдя в 7-й - сделался "корнетом". Обыкновенно "цукали" нас в так называемой курилке, которой, попросту говоря, была открытая уборная. И там была прорублена на полу линия, которая называлась "корнетская линия". За нее доступ 5-му и 6-му классу был строжайше запрещен, а "корнеты" находились, конечно, за ней.
Обыкновенно начиналось так: "Такой-то кадет, представьтесь благородному корнету!" Нужно было выйти, вытянуться в струнку и отвечать: "Господин корнет! Представляется кадет такой-то - сугубый зверь, немытый, нечесаный, без должного пробора на кончике пушистого хвоста".
После этого следовало обыкновенно: "Вращайтесь!" То есть надо было поворачиваться кругом на сто восемьдесят, или, если "господину корнету" благорассудилось, он говорил: "Вращайтесь по-елизаветградски на триста шестьдесят с приседаниями!". Значит, надо было повернуться не на девяносто градусов, а на триста шестьдесят. Почему-то считалось шиком говорить "триста шестьдесят", а не триста шестьдесят. Ну, и после этого поворота надо было приседать. Иногда "корнет" назначал количество этих поворотов, а иногда просто вращались до милостивого возгласа: "Остановитесь!". Потом, мы должны были знать все кавалерийские полки, их стоянки, то есть города, в которых
[35]
были расположены эти полки. До тонкости описать всю форму, то есть цвет мундира, кантики, выпушки или какие-нибудь другие отличительные знаки, которые бывали в кавалерийских полках. Потом, мы должны были отвечать на вопрос корнета: "Сугубый такой-то! Что есть прогресс?". И тут нужно было отвечать совершенно нелепую фразу, которая не имела абсолютно никакого смысла. Это был просто набор слов - но я его и до сих пор помню: "Прогресс - есть константная из убийцы и секулярных советников, тенденция, кульминиенция студентов, курсисток и прочей красной сволочи". Этот "цук" накладывал особенный отпечаток на кадет Николаевского корпуса. Мне, уже будучи офицером, приходилось выслушивать мнения начальства о нас. Говорили: "Ну да, сразу видно, что вы - николаевец, по своей отчетливости и дисциплине".
Текла наша жизнь в уроках, строевых занятиях и малого количества часов в день с полной свободой, для чтения или бесед со своими товарищами. Мой закадычный друг, Ацолик Федор, жил в Царском Селе, и я уже из Петербурга часто ездил к нему с ночевкой. Уезжали мы в субботу, а возвращались. в воскресенье вечером в корпус.
В Царском Селе жил еще Александров Жорж. Он был сыном помощника начальника, дворцовой полиции. Так что мы были в полном курсе, куда и когда поедет Государь, если он был в это время в Царском Селе, какой полк будет представляться, и так далее.
Мы выходили навстречу Государю, ожидали его, и, когда появлялась его коляска, Государь милостиво здоровался с нами и говорил: "Здорово, кадеты!". На что мы отвечали: "Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!". По возвращении в корпус после такой встречи нужно было обязательно докладывать: "Господин полковник, я имел честь и счастье видеть Государя, который поздоровался со мной".
Один день мне запал в память, и никогда я его забыть не могу. Ацолика, моего друга, в Петербурге не было. Был (в Зимнем дворце. - В. Б.) парад Крещенский. Это - 6 января по старому стилю на День крещения Иисуса Христа. Этот парад был особенно торжествен. Мы, кадеты, стояли по корпусам - от каждого корпуса один взвод, то есть человек двадцать приблизительно, в полном вооружении. И, так как Ацолика не было в это время, то меня назначили исполнять должность фельдфебеля, или, как мы называли себя, вахмистра. Стояли мы в этом зале от восьми утра и до двух часов дня. Стояли, конечно, "смирно" все время, подавалась команда "на караул!", когда проходил кто-нибудь из великих князей или высокопоставленных лиц. Мы вытягивали шашки, а остальные кадеты брали винтовки "на караул" и "ели (как называлось тогда у нас) глазами начальство" или великого князя. В это время шла церковная служба в дворцовой церкви, и часов так около две-
[36]
надцати дня начиналась процессия. В каждом зале, которых было великое множество, были построены войска по полкам с оркестрами, и при появлении Государя начинал оркестр играть наш гимн "Боже, Царя храни!". Красоту этого гимна, я думаю, ни один гимн не превышает - настолько он был торжествен и вместе с тем молитвенен.
И вот мы держали шашки "на караул", то есть на вытянутую руку, и около получаса - рука совершенно немела за это время, но приходилось, конечно, держаться. Я стоял, как исполняющий должность фельдфебеля, за взводом, и мне было немножко даже легче, чем другим - потому что я незаметно прислонялся к решетке, которая отделяла какую-то картину от всего зала. Шли таким образом: пажи, камер-пажи, камер-юнкеры, камергеры, потом представители всех полков Петербургского гарнизона - в парадной форме, конечно. Это необычайно красочное зрелище было. Весь дворец гудел звуками нашего гимна.
Шел Государь первым под руку с Императрицей (наследник в это время был болен, это было в 1912 году, и он не появлялся) , а потом - все члены императорской фамилии по праву на престолонаследие. Михаила Александровича, брата Государя, не было - он был сослан или, вернее, выслан из Петербурга в Лондон, так как женился без разрешения Государя на некоей Пистолькорс, разведенной жене (офицера. - В. Б.) Кирасирского Ее Величества полка, так называемых синих кирасир, - она впоследствии получила титул графини Брасовой. . После Государя шел великий князь Кирилл Владимирович в форме флотского офицера. Из этого я усмотрел, что он является после наследника-цесаревича Алексея Николаевича и брата государя Михаила Александровича - непосредственным наследником и претендентом на Всероссийский престол. Потом шли по порядку дальше: великие князья, князья императорской крови со своими женами. За каждой великой княгиней или княжной шел камер-паж, который держал шлейф ее платья. После этого, после царской семьи, несли непосредственно знамена и штандарты всех полков, которые участвовали в этом параде. Так что когда дошли до нашего зала, после того как знамена кадетские опустили до земли (это был салют Государю), в эту процессию вошли и наш знаменщик, который был тоже моим большим другом, Бартоломей, при ассистенте, одном из наших воспитателей - не помню уже, кто это был. И шли на Неву, где уже заранее стояла беседка, в которой была прорублена прорубь во льду, куда митрополит Петербуржский и Ладожский опускал крест и этим освящал воду. Таким же порядком через некоторое время, так как там служился, несмотря на мороз, молебен, возвращалась эта процессия обратно во дворец.
Еще один день остался в памяти - посещение нашего корпуса
[37]
Царем. Когда мы сидели в классах, вдруг раздался троекратный электрический звонок из швейцарской. Это означало, что приехал Государь. Когда приезжал великий князь или кто-нибудь равный ему по положению - подавался один звонок. А три звонка означали царское посещение. Ну, все насторожились и ждали появления Государя. Вскоре он появился, обошел классы, кое-где останавливался и слушал урок или ответы кадет. А затем прошел в Большой зал корпусной. Откуда очень скоро послышались звуки трубы, по которым мы узнали, что должны бежать и строиться. Причем Государь стоял, смотрел на часы и наблюдал, как быстро мы исполним этот маневр. Все мы побежали в цейхгауз, и строевая рота надевала на себя шашки, винтовки, и уже не обращали внимания, как затянут винтовочный ремень. Как раз недавно перед этим чистили винтовки и портупеи наши служители. И мне досталась винтовка, которая была довольно туго завязана, так что мне даже и трудно дышать было, когда я ее надел.
Царь обошел наши ряды и, так как я был очень маленького роста (стал расти только в 7-м классе), он остановился около меня и спросил: "Тебе не трудно держать винтовку за плечами?". Я, конечно, ответил: "Никак нет, Ваше Императорское Величество!". Он попытался просунуть свой палец между моим мундиром и винтовочным ремнем, но не мог - так туго он был затянут, улыбнулся и вышел на середину, сказал слово, которое мы внимательно и с восторгом слушали. Он нас призывал служить России и не жалеть своих сил для этой службы. Мы прошли церемониальным маршем мимо него, затем поднялись опять в классные коридоры, где выстроились шпалерами. Государь обошел сначала строевую роту, затем - младшую, а потом зашел вниз к нам. Никакие силы не могли удержать кадет, и по мере прохождения Царя за ним следовали все кадеты, неистово крича "ура", и вышли с ним вместе в швейцарскую, где он надел шинель, сел в сани и поехал. Но кадет нельзя было удержать - мы выскочили на двор и, сорвав с себя винтовки, потрясая ими, бежали за санями Царя (который следовал к Вознесенскому проспекту), продолжая неистово кричать "ура". После отъезда Царя мы получили 3-дневный отпуск. Всякие занятия, как строевые, так и учебные, были прекращены. Это была, так сказать, награда нам за посещение Царя.
Я должен вам сказать, что наше обожание Государя Императора - это не был фетишизм или, как теперь принято называть, культ личности. Это - совершенно что-то особенное, которое я передать не могу. То же самое я видел и у взрослых людей, которые имели счастье представляться Государю. Таким взволнованным вернулся и мой отец, когда он представлялся Государю по случаю, кажется, производства в тайные советники или получения какого-то ордена - я не помню. У него были какие-то
[38]
в тот вечер особые глаза. И то же самое я наблюдал у всех, даже левонастроенных людей, которые соприкасались или имели счастье видеть Государя Императора. Лучше всего сказано это Львом Николаевичем Толстым в романе его "Война и мир", где он описывает чувства Пети Ростова при встрече его с Александром I. Лучше, конечно, рассказать об обуревающих нас чувствах, чем это сделал Толстой, нельзя.
Кадетская жизнь, а впоследствии и юнкерская, протекала в условиях суровой и строгой дисциплины. Но вне стен корпуса или училища мы предавались, как и все молодые люди, принадлежавшие к так называемой "золотой молодежи", всяческим удовольствиям. Не пренебрегали и рестораном, в который мы входить официально не могли, но ходили через задний ход, где нас вводили в отдельные кабинеты, и там мы закусывали, выпивали и принимали женщин. Ну, все были в моем кругу сыновьями состоятельных родителей. Я, например, уже будучи в корпусе, получал 15 рублей, которые были большими деньгами в те времена. А в училище стал получать 25 рублей - это было уже почти месячное содержание начинающего чиновника, которые получали только 40 рублей. Так весело, спокойно и беззаботно проходила моя юность.
Каждый Великий пост приезжала из Москвы Софочка вместе со своим театром, и я в особенности наслаждался ее обществом на седьмую неделю Великого поста, когда все театры были закрыты и она целые дни проводила среди нас. На это время я откладывал всякие кутежи и встречи с прекрасным полом, потому что не хотел осквернить ее даже в мыслях.
Итак, лето, как я говорил, мы обыкновенно проводили в имениях или у родственников или у знакомых. Имение бабушки Измайловка было продано моим отцом, потому что оно только поглощало деньги и никакого дохода не приносило. Я никогда в этой Измайловке не был, хотя это родовое имение моей бабушки.
Ну, вот, это было в 1911 году, весной, приехали в нанятую дачу в Павловск - это следующая станция за Царским Селом от Петербурга. Павловск этот знаменит тем, что там играл каждый вечер симфонический оркестр, которым дирижировали знаменитые дирижеры, и состоял он из очень хороших музыкантов. Играли только, конечно, серьезную музыку, и по вечерам мы ходили на эту площадку, где они играли, - или под открытым небом, или, большей частью, в Большом зале. Должен признаться в несправедливости: туда не пускали простонародье совершенно. Так что наша прислуга могла только издали слушать музыку. Это, конечно, очень несправедливо и нехорошо.
Были там около вокзала площадки теннисные. И это лето я, можно сказать, провел на теннисной площадке. Так увлекся этой игрой, в которую начал играть еще в Лаптеве в 1908 году, что вытащить меня оттуда было совершенно невозможно. Играли
мы в своей кадетской форме - только нельзя было играть в сапогах, а нужны были специальные теннисные туфли для того, чтобы не пачкать, не портить площадку. Занимался я там и верховой ездой - это мой излюбленный спорт. Можно было нанимать лошадей (там было несколько манежей) и уезжать куда угодно. Брали плату довольно высокую (кажется, 3 рубля за час), но это не имело большого значения для меня.
Ездил я и в Царское Село, где безвыездно жил мой друг и наш фельдфебель Ацолик. Ацолик был очень, между прочим, скромный человек и в наших забавах не участвовал, учился прекрасно и вышел он в Инженерное училище, которое тоже окончил фельдфебелем и впоследствии был произведен в офицеры в лейб-гвардии Саперный Его Величества полк. Очень милый был человек. Мы с ним встречались. Во-первых, конечно, проводили все время в корпусе, а во-вторых, я очень часто ездил к нему с ночевкой во время зимы - я уже, кажется, об этом говорил, но ничего не сделаешь - не помню... Хочется отметить, что это был хороший человек, очень хороший товарищ, и мы его очень любили. Но он командовал нами довольно свирепо, и часто, когда ему не нравился какой-нибудь поворот, он заставлял повторять его по нескольку раз. Воспитатели не вмешивались, хотя дежурный воспитатель присутствовал при этом. Для поднятия его престижа он мог "цукать" весь корпус, потому что был старший из всех.
В другое лето, это было в 1912 году, когда я уже кончал корпус и готовился поступить в училище, мы жили всей семьей на минеральных водах в Железноводске. В Железноводске были высокие горы, около версты высотой. Там лечились главным образом очень полные люди, делая моцион, всходя пешком на. верхушку одной горы и спускаясь вниз. Недалеко, около Пятигорска, была знаменитая гора Бештау, куда мы часто ходили гулять. И, когда взбирались на ее вершину, там был на самой верхушке кабачок, который по-кавказски называется "духан". Там было очень хорошее кахетинское красное вино, которое мы с удовольствием выпивали перед спуском вниз. Была еще заме-чательной красоты Орлиная тропа - это около скалы узкая до-рожка, а внизу с левой или с правой стороны (в зависимости от направления) была глубокая пропасть, так что страшно было посмотреть вниз - начинала кружиться голова.

Константиновское артиллерийское училище

Вернувшись из Железноводска в Петербург, я должен был уже 1 сентября явиться в Константиновское артиллерийское училище, в которое я был выпущен. Это одно из самых старых военно-учебных заведений. Было оно основано в 1807 году импе-
[40]
ратором Александром I и называлось Дворянским полком. Этот Дворянский полк кончил мой дед Мазаракий, а впоследствии мой брат Юрий и я. Училище делилось на две батареи. Первая батарея сидела на вороных конях, вторая батарея - на гнедых. Я вышел во 2-ю батарею. Учебное дело было поставлено великолепно.
Проходили мы высшую математику, которая, правда, начиналась уже в 7-м классе (корпуса. - В. Б.) и называлась "анализ бесконечно малых величин", или, вернее, "введение в дифференциальное исчисление". А в училище уже было дифференциальное интегральное исчисление, аналитическая геометрия, русский, французский, немецкий языки, потом - физика, химия и чисто военные науки: фортификация, тактика и прочее, и прочее. В корпусе я учился хорошо и кончил пятым. Но в училище я, можно сказать, пренебрегал занятиями, увлекался только лошадьми и мало обращал внимания на учебное дело и поэтому кончил его (училище. - В. Б.) очень плохо: 138-м из 139 юнкеров моего выпуска.
В училище можно было все покупать в счет будущего производства. При производстве молодой офицер получал 300 рублей наличными деньгами, потом револьвер системы "наган", семизарядный, и цейсовский бинокль (это был прекрасный бинокль с делениями), так что в этом отношении мы были вполне обеспеченными. Но седло, шашку и все обмундирование нужно было приобретать самому. И вот предприимчивые коммерсанты петербургским юнкерам отпускали абсолютно все в счет производства. Так что можно было сшить себе мундиры, брюки, сапоги и все прочее, не платя абсолютно ни одного гроша. Они соглашались ждать дня производства. У нас в училище артиллерийском и инженерном был трехгодичный курс. В пехотных и кавалерийских училищах - двухгодичный. И вот они терпеливо ждали эти два-три года, но, вероятно, мы платили бешеные проценты за это.
Мне жилось тогда очень легко, и тратил я не только деньги, которые получал от отца, но приобретал все необходимое и даже брал в долг у своего портного наличными деньгами, так что к окончанию курса и производству в офицеры у меня были большие по тем временам долги - около двух тысяч. Но часть была уплачена, и часть я оплатил, когда стал офицером. С фронта послал Кате список моих кредиторов и деньги - что-то около тысячи рублей. И Катя написала всем кредиторам открытки с назначением дня и часа, когда им будут оплачены сделанные юнкером долги. Ну, и все оплатил я до последней копейки.
Будучи юнкером младшего класса, мне пришлось присутствовать в качестве шафера на свадьбе моей сестры Маруси Венкстерн, которая выходила замуж за присяжного поверенного Бахарева. Когда официальная часть окончилась и молодые уехали в
[41]
свадебное путешествие, вся компания решила продолжать кутить, и мы поехали с нашими двоюродными сестрами и другими дамами путешествовать по Москве, посетили "Яр", "Стрельну", слушали цыганское пение, к которому я необыкновенно пристрастился. А когда вернулся в Петербург, то нашел таких же любителей среди своих приятелей, и мы часто ездили в Новую Деревню, где на частной квартире, так как нам вход в рестораны был запрещен, выписывали из хора несколько цыганок, которые услаждали нас своим действительно великолепным пением. Пили цыганки только шампанское, так что эти кутежи нам стоили очень больших денег. Никаких романов с цыганками не было, потому что они дальше поцелуев ни в коем случае не шли. Многие из этих цыганок выходили замуж за очень знатных людей, гвардейских офицеров, и становились барынями. Правда, гвардейским офицерам приходилось после женитьбы переходить в армейские полки, так как в гвардии не разрешалось жениться на простолюдинках.
В училище во время зимы было два знаменитых дня. Первый был - присяга. Юнкера младшего класса должны были присягнуть на верность Государю Императору и его законному наследнику. Это происходило в чрезвычайно торжественной обстановке. Приходили в большой манеж, и младший класс, который должен был присягать, строился отдельно. Служился молебен, причем к молебну выносили четыре знамени Смоленского полка. Старший класс был в конном строю. Средний класс, тоже в пешем строю, стоял вправо от нас. Потом начинался чин присяги. Мусульмане, лютеране и католики выходили отдельно, и их приводили к присяге мулла, пастор и католический священник. А мы все, православные, выстраивались перед аналоем, где священник читал текст присяги, которую мы должны были повторять за ним слово в слово. После этого мы расходились, и давались целые сутки отпуска, чтобы мы могли достойным образом отпраздновать наше присоединение к Российской императорской армии. Этот день на всех нас производил очень большое впечатление. И мы как-то очень серьезно проводили его, никуда не ездили и находились в кругу своей семьи.
Второй зимний день, который запечатлелся в моей памяти, был через год: один год был бал, другой год был конный праздник. Мне пришлось на младшем классе быть на балу, а на среднем классе, на второй год, участвовать в конном празднике. На обоих этих праздниках присутствовали великие князья. Обыкновенно всегда был, конечно, наш генерал-фелвдцейхмейс-тер артиллерии великий князь Сергей Михайлович, который впоследствии был зверски убит большевиками. А также иногда посещал и великий князь Николай Николаевич, который командовал всеми войсками гвардии и Петербургского военного округа. При мне он был только на конном празднике.
[42]
Бал был торжественный. У нас был замечательный двухсветный белый зал, на котором по стенам висели черные доски с именами погибших воспитанников нашего училища, начиная с Отечественной (войны. - В. Б.) 1812 года и кончая, при мне, японской войной. Был накануне парад. На этом параде фельдфебеля и взводные портупей-юнкера в присутствии знамен Дворянского полка проносили черные памятные доски по всему фронту. И мы пели все хором песню.
Братья, все в одно моленье души русские сольем,
Ныне день поминовенья павших в поле боевом,
Но не вздохами печали память павших мы почтим,
На нетленные скрижали имена их начертим.
Этот день, или, вернее, вечер всегда происходил после всенощной накануне училищного праздника. Праздник нашего училища был 4 марта. В этот день мы все строились, спускались в нашу чудную церковь, где служилась очень длинная служба, литургия, на которой присутствовали высокопоставленные лица, бывшие юнкера нашего училища: некоторые в генеральских чинах, другие - молодые подпоручики. И после службы все поднимались в Белый зал, где мы перед начальством, всегда в присутствии великого князя, проходили церемониальным маршем и после этого получали отпуск до следующего дня.
На следующий год, это был 1914-й, знаменательный год для всего мира, на училищный праздник вместо бала был назначен конный праздник. Выезжали старший класс с верховой ездой; показывали взятие препятствий, езду в орудиях; потом "котильон" - когда юнкера ездили парами с нашими барышнями и некоторыми дамами. Это было очень красивое зрелище. Дамы сидели на боку, в дамских седлах, в амазонках, а юнкера рядом с ними с левой стороны. Показывали всякие вольты (движение лошадей по кругу. - В. Б.) и прочие сложности высшей школы верховой сзды. Средний класс показывал вольтижировку. Из всего нашего класса (139 человек) было выбрано (9 человек. - В. Б.) показывать вольтижировку на лошадях, привязанных на корде, причем две лошади были оседланы вольтижировочными седлами (то есть с ручкой и мягкие седла), а посредине были лошади, оседланные обыкновенными строевыми седлами.
К моему счастью и гордости, я был выбран из 139 человек одним из девяти, которые удостаивались представить вольтижировку. Я попал в вольтижировку на строевом коне. Мы были в полной форме в мундирах, тогда как те, которые показывали вольтижировку на специальных седлах, были одеты в гимнастерки и мягкие сапоги. Мы же были в отпускной форме, но только без киверов, в бескозырках. Мы соскакивали с лошадей на полном галопе, перепрыгивали через лошадь, а потом опять обратно с правой стороны вскакивали в седло и кончалось это тем,
[43]
что потом, стоя на седле, проезжали полным галопом. И полным же галопом, стоя на седлах, промчались мимо горячо аплодировавшей нам аудитории, включая двух великих князей - Николая Николаевича и Сергея Михайловича. Когда мы кончили свои упражнения и въехали в конюшни, там нас встретили офицеры нашего училища, которые горячо поздравили нас с успехом. Я никогда, конечно, этого торжества своего конного дела не забуду.
Как я уже говорил, кажется, раньше мы и в корпусе и в училище любили выпивать. Нам приносили спиртные напитки наши служители (конечно, за известную мзду), и мы обыкновенно забирались в фотографическую комнату, куда вход был запрещен всем и двери были закрыты, чтобы якобы не испортить пленки, и там из оловянных кружек, которые нам служили для чистки зубов (другой посуды у нас, конечно, не было), пили водку и вино и прочее, и прочее. Бутылки пустые прятали в печку - тогда в Петербурге были большие кафельные печки от пола до самого потолка. Когда весной 1914 года наш курсовой офицер штабс-капитан Ключарев (Владимир Сергеевич. - В. Б.) производил осмотр перед выходом в лагеря, он нашел, что печка набита пустыми бутылками. Конечно, немедленно было выстроено все наше отделение, это приблизительно человек 30, и штабс-капитан Ключарев объявил о своей находке. Причем, не желая налагать взыскание на всех юнкеров, просил выступить вперед перед строем тех, кто это делает. Мы, конечно, не задумываясь, выступили. Нас было трое: Костров, который был очень скоро убит во время войны, Джамбулатов и я. Штабс-капитан Ключарев никакого взыскания на нас не наложил, но потребовал дать слово, что мы впредь до окончания училища никогда не будем употреблять спиртные напитки в здании училища. Что мы свято и исполнили.
Как я уже говорил раньше, мы, когда были в корпусе, каждый год ездили на смотр к Государю. Всегда мы ездили вместе с Александровским корпусом. Выстраивались, как всегда, со знаменем, входил Государь. Как всегда, он был необычайно точен: если назначен был смотр на 11 часов, то ровно в 11 раскрывались ворота, и в манеж, где мы обыкновенно выстраивались, входил Государь. Раздавались звуки русского гимна, мы брали оружие "на караул", и Государь обходил строй. Сначала Александровского корпуса, а потом нашего. В ложе обыкновенно присутствовала Императрица Александра Федоровна с дочерьми и наследником.
Первый раз я увидел наследника в 1906 году, когда ему еще не было двух лет. Он был одет в белый меховой костюмчик с такой же шапкой, и его уже научили брать под козырек, когда ему после Государя и Государыни провозглашалось "ура". Это было чрезвычайно трогательное зрелище. После прохода церемониальным маршем мимо Государя и царской ло-
[44]
жи нас возили завтракать в Екатерининский дворец. Завтрак был a la fourchette: никто не садился, ели стоя. Ели, конечно, очень и очень хорошо, но никаких спиртных напитков не подавалось.
Это все происходило в Царском Селе, а когда я был в училище, мы к Государю не ездили, а обыкновенно 1 мая выезжали в лагеря, где размещались в специальных бараках по училищам. На левом фланге было Николаевское кавалерийское училище, потом Михайловское артиллерийское училище, наше Константи-новское, и через овраг, в котором был мостик (он назывался "мостиком братьев Бутыркиных", так как нашей батареей, 2-й, командовал полковник Бутыркин, а его брат командовал батальоном Пгмоиского училища), - (располагалось Павловское училище. - В. Б.). Очень было удобно жить в этих бараках, но обстановка была, конечно, лишена какой-либо роскоши.
Занимались уже в лагерном сборе исключительно строевыми занятиями: ездой, вольтижировкой, орудийными учениями, стрельбой из револьверов и обучением всяким тактическим премудростям. Мы делали съемки на младшем классе "инструментальные", то есть с помощью угломеров, а уже в среднем классе делали глазомерную съемку. Это было необычайно веселое занятие - мы были совершенно свободны. Конечно, объезжал район съемок наш курсовой офицер, но мы ухитрялись проникнуть в деревню, где жила довольно легкомысленная женщина, которую мы называли "графиня Горская" (деревня называлась Горская). Я пользовался ее исключительной благосклонностью и никогда не платил ни копейки денег.
Лагерный сбор, как я уже говорил, начинался 1 мая и кончался для каждого класса отдельно. Младший класс отпускался с начала июля до конца лета. Средний класс - во второй половине июля, и старший класс уже находился в лагере до производства в офицеры, которое проходило 6 августа, в день Преображения Господня. Это символически означало преображение нижнего чина, юнкера, в офицеры.
Лагерь, в котором находились все училища, назывался Авангардный лагерь. Впереди лагеря было колоссальное поле, в конце которого красовалась Лабораторная роща, и недалеко от нее находился Царский валик, где Государь Император принимал в конце лагерного сбора парад всех войск гвардии и Петербургского военного округа. Позади училищного лагеря было очень большое озеро, и мы имели право по вечерам, по окончании занятий, кататься на казенных лодках по этому озеру. Причем следил в бинокль за этим дежурный офицер каждого училища, и когда он видел, что лодка заходит за острова, немедленно подавались команды по громкоговорителю: "Лодка номер такой-то такого-то училища, к берегу!"
Хотя в нашем училище не было кавалерийского "цука",
[45]
все-таки мы разделялись на три различные группы. Старший класс назывался "подпоручиками", то есть первым офицерский чином. Средний класс назывался "фоксами", или "фокстерьерами", и младший класс - "козерогами". По нашему понятию, "козерог" имел длинный хвост в 365 позвонков. И, когда производилась первая учебная стрельба боевыми снарядами, этот хвост отлетал и оставался только один позвонок, что и служило названием среднего класса - "фокстерьеры". Этот последний позвонок отпадал после официально конного учения в орудийных упряжках, и "фокстерьеры" становились "подпоручиками".
Каждый раз в июле месяце производился смотр всем войскам гвардии и Петербургского военного округа, который принимал Государь в сопровождении всей своей семьи. Были там, конечно, и все великие князья и княгини. Они стояли на Царском валике в необыкновенно живописной форме, и мы проходили мимо них в церемониальном марше.
Впереди шел Пажеский корпус, потом Павловское военное училище, Владимирское военное училище и далее войска гвардии: 1-я дивизия (Преображенский, Семеновский, Измайловский и Егерский полки), 2-я дивизия (Московский полк, Гренадерский полк, Павловский полк и Финляндский полк). Потом следовала артиллерия: впереди шло Михайловское училище (обыкновенно проходило шагом, потом развернутым фронтом - все орудия и зарядные ящики были вытянуты в одну линию). Наше училище обыкновенно проходило рысью. После артиллерии проходили гвардейские кавалеристы и находившиеся в Красном Селе, где проходил тогда лагерный сбор, армейские кавалерийские полки. Начинали с шага, потом - рысью, потом - галопом, потом - полевым галопом и наконец - карьером проходили конные батареи. Эта церемония была довольно долгая, так как войск в Красном Селе каждое лето собиралось очень много. После этого смотра отпускался младший класс, а через некоторое время и средний класс.
Когда я был в среднем классе, со мной произошел неприятный случай: я явился сильно навеселе из отпуска. И это официально называлось: "Вы прибыли из отпуска в небезупречном в смысле трезвости состоянии". Вот в таком состоянии я явился и был посажен под арест. На другой же день меня в карцере посетил начальник училища генерал-лейтенант Похвиснев Эммануил Борисович вместе с командиром батареи полковником Бутыркиным Сергеем Николаевичем. После соответствующей нотации генерал Похвиснев объявил мне, что я не отчисляюсь из училища только ввиду его уважения к моему отцу и ввиду болезни моей старшей сестры Веры, которая уже находилась при смерти. Мы и жили в это время, чтобы поддержать ее здоровье, не в Петербурге, а в Царском Селе.
В результате этого я был переведен в третий разряд по поведению. Должен сказать, что в училище при выпуске было три
[46]
разряда. Первый разряд имел 2 года старшинства, то есть через два года производился в следующий чин - поручика, а второй разряд только с одним годом старшинства*, а третий разряд вообще не производился в офицеры, а выпускался фейерверкера-ми в артиллерийские строевые части. А фейерверкер означает в кавалерии и пехоте - унтер-офицер. Третий разряд был очень ограничен в правах. Нас отпускали только по воскресеньям после богослужения, и должны были являться в училище в 9 часов вечера, причем, конечно, очень строго и внимательно нас осматривали дежурные офицеры.
В мае месяце 1914 года мы, как обычно, выступили в лагерь, не предполагая, в какой роковой год мы это совершили. Кажется, в конце июня получено было известие, что в Сербии убит эрцгерцог Фердинанд, наследник австрийского престола, сербом Гаврилой Принципом. Ну, все заволновались, стали гадать, что будет. И так как все ожидали войны с Германией и Австрией, то были уверены, что это дело так просто не пройдет, и, конечно, негодовали против дипломатов, которые могут устранить все это мирным путем. Но мы не предполагали, к какой катастрофе эта война приведет Россию!
Нас не отпустили в июле месяце, как обычно, а 12 июля в барак (я тогда находился в бараке старшего класса, где вывешивались каждый день сведения, сколько дней осталось до производства в офицеры, то есть до 6 августа) вбежал офицер и закричал: "Ставьте ноль! Ставьте ноль! Сейчас едем к церкви Преображения, где будете произведены в офицеры". Ну, переполох был, конечно, невероятный. Старший класс отправился в Преображенскую церковь, а мы, средний класс, так как младший класс уже был отправлен в отпуск, стали думать, что будет теперь с нами. Вернулись юнкера старшего класса уже подпоручиками, а мы были оставлены на третий лагерный сбор и отпуска не получили в этом году. Третий лагерный сбор мы проходили, подготавливаясь к офицерскому званию, которое должны были получить.
Перед самой войной, в начале июля, Россию посетил французский президент Пуанкаре. На 10 июля был назначен смотр всем войскам, училищам, которые были в Красном Селе и отбывали лагерный сбор. Конечно, этого парада забыть я не могу. Было собрано очень много войск - пехота, кавалерия, артиллерия. Были все в формах походных, то есть все одинаково одеты в рубашки цвета хаки. На фоне этого однообразия очень выделялись два пятна: Гвардейский экипаж, который был одет в белые рубашки с отложными синими воротниками, и 4-й батальон Стрелков Императорской фамилии, которые были в своих традиционных малиновых рубашках. Начался объезд всех войск. Государь ехал верхом, а Государыня с Пуанкаре и наследником-

* Т. е. производства в поручики через 3 года..- В. Б.
[47]
цесаревичем ехали в коляске. Конечно, как всегда, перед Государем склонялись знамена и штандарты - это удивительно красивое зрелище. Мы были все в конном строю, Государь проезжал мимо нас. Мы держали шашки "на караул" (это те, которые не попали в конный расчет, а были в пешем строю). Потом обычным порядком мы проходили мимо Царского валика, на котором кроме царской фамилии был Пуанкаре, одетый в черный фрак, но с Андреевской голубой лентой, которую ему пожаловал Государь Император. Шествие было очень длинное.
После отъезда Пуанкаре, 19 июля, была объявлена война. Нашему, старшему уже, классу было объявлено, что мы остаемся на третий дополнительный лагерный сбор для того, чтобы научиться ведению стрельбы и прочим тактическим наукам. Было у нас восторженное настроение. Мы все рвались на фронт как можно скорей для того, чтобы положить свою жизнь за нашего Царя и за наше Отечество. Многим, к сожалению, это удалось. Около 50 процентов моих сверстников по училищу были убиты или тяжело ранены и умерли от ран.

Эраст Николаевич Гиацинтов.
Август 1914. Царское Село. (ЛАР)
Я попал в 3-ю гренадерскую артиллерийскую бригаду и был назначен во 2-ю батарею. Помню, как сейчас, день 24 августа 1914 года, когда мы из Петербурга, куда нас перевезли за сутки перед этим, поехали в Царское Село для призводства в офицеры. Временно исполняющий должность начальника училища полковник Бутыркин приказал нам надеть отпускную форму, мы все были в шпорах и этим "нарезали михайлонов" (Михайловское училище. - В. Б.), которые были в строевой форме, то есть большая часть из них была без шпор, так как шпоры были присвоены только в отпускное время. А в строевое время шпоры носили только портупей-юнкера и фейерверкера. Так как великий князь Алексей Николаевич был зачислен в списки нашего училища и носил даже форму старшего портупей-юнкера, наши фельдфебеля 1-й и 2-й батарей вместе с начальником училища, вернее - исполнявшим его должность полковником Бутыркиным поехали в Александровский дворец, где поднесли букеты Императрице и великим княжнам, и потом в карете важно вернулись и перед строем вышли из карет, заняли соответствующие места. Зависти "михайлонов", то есть Михайловского училища, не было границ. Во-первых, мы все были в шпорах. А во-вторых, наши фельдфебеля представились великим княжнам и Государыне Императрице! Вышел через некоторое время на крыльцо Екатерининского дворца Государь Император. Он произнес короткое слово, поздравил нас с производством в первый офицерский чин и заключил это словами: "Служите мне и служите России". И на его чудных глазах появились слезы: он знал, что большинству из нас предстоит смерть на ратном поле.
Мы надели приказ (под погон. - В. Б.), который раздавался каждому юнкеру, о производстве в офицеры и после завтрака в Екатерининском дворце пошли на Царскосельский вокзал и
[48]
поехали в Петербург в юнкерской форме, с приказом под погоном. И все железнодорожные служащие и встречные офицеры приветствовали нас, жали руки и поздравляли с производством в офицеры. Так мы и прибыли в наше училище, надели офицерскую форму и разъехались по домам до вечера.
В офицерской форме я пошел к своей умирающей сестре Вере, чтоб показаться ей в новом виде. Но, к сожалению, она в ту же ночь скончалась. Это, конечно, очень омрачило мою радость и радость моих родителей в том, что я кончил училище и вышел в хорошую часть.
Мы как-то вообще за этот день сделались более взрослыми. Мы поняли, какой на нас лежит теперь долг и что мы будем командовать солдатами, которые будут беспрекословно выполнять наши распоряжения. Это, конечно большая тяжесть, которая легла на плечи 19-летнего юноши.

Великая война. Юго-Западный фронт

Моя часть находилась на Юго-Западном фронте, так что мне пришлось ехать через Киев. В Царском Селе провожал меня до вокзала отец. Мать же чувствовала, что она не может после смерти дочери посылать на фронт своего четвертого сына, самого младшего.
Весело мы доехали до Москвы, где, конечно, я не преминул (посетить. - В. Б.) дом дяди Володи, чтобы повидать еще раз Софочку перед возможной разлукой навсегда. Они меня провожали, и дядя Володя, и тетя Лиза, и Софочка, на вокзал, где мы сели в специальный вагон, который был предоставлен вновь произведенным офицерам.
В Киеве мы оставались очень коротко - несколько часов. После чего поехали по своим местам. Доехали до последней станции, где нужно было пересесть на крестьянскую телегу и искать свою батарею.
Прибыл я не помню уже какого числа августа (или может быть, самое начало сентября 14-го года) и явился в штаб бригады. Командовал нашей бригадой генерал-майор Илькевич. Он меня назначил во 2-ю батарею, которую спустя сутки я нашел на позиции. И мне казалось первое время, что кроме нашей гренадерской дивизии вообще никто не воюет. Не было никаких сведений о соседях ни справа, ни слева. Иногда возникали перестрелки, но серьезный бой, первый, в котором я участвовал, произошел 24 сентября 1914 года.
Это был бой под (Ярославом. - В. Б.) на австрийской территории. Произвел он на меня большое впечатление. Я был горд, что наконец-то удостоился чести принять участие в бою...
[49]
Так мы бродили по Галиции, испытывая всякие неудобства, так как оторвались от своих обозов. Никакой пищи у нас не было, кроме того, что мы покупали у местного населения. Главным образом это были гуси, которых мы должны были есть без соли, так как у населения соли не было, и без хлеба. Довольно отвратительная пища, но пришлось довольствоваться этим. Крестьяне галицийские к нам относились очень хорошо, так как считали нас своими братьями по вере.
И так длилось до октября. В октябре, наконец, перебросили нас на север, на реку Вислу под Новой Александрией. И там я получил первое самостоятельное боевое крещение. Мне было приказано выдвинуть орудия на самый берег Вислы для того, чтобы сбить понтонный мост, который, как мы ожидали, передвинут австрийцы через Вислу, чтобы атаковать наши позиции.
Я прибыл на берег Вислы, обследовал всю местность, поставил орудия и стал тщательно ждать появления австрийцев. Но они не показывались. 13 октября мы сами перешли через Вислу по понтонному мосту. Лошадей вели в поводу, кругом рвались снаряды, шрапнели и гранаты красно-белые - это отличительный признак австрийских снарядов. Перешли на тот берег и застали довольно печальную картину: 70-я второразрядная дивизия отступала в довольно большом беспорядке, а с ними вместе уральские казаки. Мы заняли позицию на ночь, это было, очевидно, 12 октября, потому что самый главный бой был 13 октября, и открыли огонь по австрийским позициям. На следующий день рано утром, после соответствующего артиллерийского огня наш доблестный Фанагорийский гренадерский генерал-фельдмаршала Суворова (его любимый!) полк пошел в атаку и сбил венгров, которые защищали предместье реки Вислы. Фанагорийцы очень много потеряли солдат и офицеров. Я, как сейчас, помню полковника Джешковского, у которого снарядом был сбит эфес его шашки и весь плащ пронизан шрапнельными снарядами (осколками. - В. Б.). Место боя, в которое мы вошли после того как венгры отступили, было покрыто трупами русских, фанагорийцев, и венгров, которые были очень доблестными солдатами. Все они погибли в штыковом бою, но наши фанагорийцы одержали победу, и мы двинулись вперед, на запад, по направлению к городу Кракову.
С беспрерывными боями, иногда мелкими, иногда более крупными, мы к ноябрю дошли до Кракова. Оставалось до самого города 12 верст. По нам били из очень крупных орудий - крепостная австрийская артиллерия до 12-дюймовых снарядов включительно. Когда летит такой снаряд, кажется, что летит прямо вам в голову поезд - такой шум и свист, и разрыв, конечно, совершенно потрясающий. Воронки колоссальные.
[50]
Получил я тогда еще более важное назначение. Одна рота 12-го гренадерского Императора Александра III Астраханского полка подверглась фланкирующему огню трех пулеметов, которые были очень хорошо замаскированы и их очень трудно было отличить. Дело это происходило в лесу, и меня отправили передовым наблюдателем - до самого окончания войны. Только иногда приходилось находиться на самой батарее. Передовой наблюдатель обыкновенно должен был сидеть в пехотных цепях, и это считалось опасным делом. Придя туда, в роту, я никак не мог сразу открыть, где находится это пулеметное гнездо. Пришлось выдвинуться перед цепями, и тогда только я с точностью установил, где это пулеметное гнездо находится. Таким образом, я лежал между двумя цепями: сзади были наши, а впереди - австрийские.
На этом наблюдательном пункте я провел три дня, возвращаясь на батарею только с наступлением темноты. В конце концов удалось нащупать это гнездо и огнем нашей батареи его уничтожить. За это меня начальник артиллерии полковник По-зоев представил к ордену Святого Георгия 4-й степени, но командир бригады это представление отклонил, решив, что я "слишком молод". И получил я только Станислава 3-й степени с мечами и бантом.
После 10-дневных ожесточенных боев на подступах к городу Кракову (и крепость того же названия была) в одно прекрасное утро - не то 10-го, не то 12 ноября, мы проснулись и вдруг увидели, что перед нами никого нет: австрийцы отступили в крепость. Мы уже готовились подойти ближе и занять как крепость, так и город Краков. И вдруг совершенно неожиданно для нас получили приказ из штаба армии о том, что мы должны отступать. Это нам показалось совершенно немыслимым, потому что мы достигли таких колоссальных успехов (пройти от Вислы до Кракова - это не одна сотня верст, и все время с победами!), и вдруг, когда мы уже накануне взятия города, получаем приказ вместо наступления - отступление! Оказывается, как мы вскоре узнали, истощился запас снарядов...
Если мне не изменяет память, то только к концу декабря или, может быть, даже в начале января 1915 года мы остановились на позиции на реке Ниде, севернее Барановичей. Бара-новичи - местечко, в котором располагалась Ставка великого князя Николая Николаевича, так называемого Верховного Главнокомандующего русскими армиями - что было неправильно, так как Верховным мог быть только Государь и никакой великий князь не мог претендовать на это звание.
К великому князю Николаю Николаевичу я всегда чувствовал большую антипатию. Очень высокого роста, носящий всегда форму лейб-гвардии Гусарского Его Величества (полка. - В. Б.), с большим плюмажем на меховой шапке, он был необыкновенно груб, резок и очень строг. Это был совершеннейший антипод
[51]
великого князя Константина Константиновича, которого мы, юнкера, кадеты и офицеры, обожали в полном смысле этого слова. У великого князя Николая Николаевича все черты характера были совершенно противоположные. Во-первых, нужно сказать, что он был большой интриган. Он не очень почтительно относился к Государю и хотел играть роль и как будто даже претендовал на то, что он может заменить Государя и быть Николаем III. Не знаю, насколько это верно, но твердо убежден и знаю по источникам, которые я теперь прочел, что он участвовал в заговоре дворцового переворота вместе с нашими левыми деятелями, среди которых главную роль играли Гучков, Милюков, Керенский, князь Львов и, к сожалению, наш генералитет, включая даже генерал-адъютанта Алексеева, хитрого, косоглазого генерала, очень умного, хорошего стратега, но абсолютно не верноподданного. Великий князь Николай Николаевич и его брат Петр Николаевич были женаты на черногорских принцессах - Милице и Анастасии Николаевнах.
Наследник престола цесаревич Алексей Николаевич был болен гемофилией. Это болезнь, когда кровь утрачивает свойства свертывания, так что малейший порез может оказаться роковым. Эта болезнь передается наследственным путем по женской линии. Началась от английской королевы Виктории. Государыня Александра Федоровна и испанская королева передали эту болезнь своим старшим сыновьям. Каждый раз, когда наследнику становилось плохо и он делал себе какой-либо ушиб, получалось внутреннее кровоизлияние, и это доставляло ему неимоверные страдания. Никакие специалисты - ни русские, ни заграничные не могли его излечить и не могли прекратить его боли. Но стоило появиться Распутину во дворце или даже просто ответить на телеграмму телеграммой, как наследнику становилось: лучше. Поэтому я не понимаю, как можно обвинять Императрицу и Царя в привязанности к Распутину. Но все слухи о том, что Распутин имел какое-то влияние на государственные дела - это все, по-моему, вздор, распространявшийся левыми.
Все ограничивалось тем, что жадные до титулов, чинов и орденов сановники и всякие проходимцы обращались к Распутину за помощью или за протекцией, и Распутин писал безграмотные записки Императору или Императрице. Все это было сильно преувеличено, но, конечно, раздувалось высшим светом. И в конце концов было решено покончить с Распутиным. Это ужасное преступление было совершено при участии великого князя Дмитрия Павловича (который, правда, физическим убийцей не был) депутатом правого крыла Пуришкевичем и молодым князем Феликсом Юсуповым, который, неизвестно почему, на фронт так и не попал и пороху не нюхал. Так называемая "распутинщина" раздувалась и высшим светом, и Государственной Думой, в особенности ее левыми депутатами, и этот яд сплетен и всяких злостных выдумок захватил весь Петербург, начи-
[52]
ная даже с благожелательных монархических кругов, и оттуда распространился по всей России. Главными противниками Распутина были великие княгини Анастасия и Милица Николаевны, которые, конечно, сильно влияли и на мужей - Николая Николаевича и Петра Николаевича. Так что Николай Николаевич, будучи Верховным Главнокомандующим, даже позволил себе такую фразу, когда Распутин захотел явиться в Ставку: "Если приедет, то я его повешу".
Ну, это отвлечение мое ввиду того, что я много сейчас читаю по этому поводу всяких воспоминаний, а сейчас опять вернусь к описанию своей фронтовой жизни.
Итак, мы начали отступление от Кракова, ожидая его взятия и победоносного движения дальше, вперед, в глубь Австрии и Германии. А вместо этого пришлось вкусить чашу горького отступления. Само по себе отступление деморализующе действует на психику войск. Вы бесконечно идете днем и часто ночью без ночлега - поздней осенью и ранней весной, ночуя то на снегу, то под дождем. Бескормица, лошади истощены до последней степени, люди также. Но на людей вообще обращалось внимания гораздо меньше, чем на лошадей. Главное - чтобы лошади были сыты и чтобы они могли тянуть орудия и двигать нас вперед.
Таким образом прошли конец осени и начало зимы. Наконец, в 1915 году, все время отступая и часто вступая (в столкновения. - В. Б.) с противником, наседавшим на нас, в арьергардных боях, мы очутились не то в январе, не то в феврале, не помню, на реке Ниде, севернее Барановичей. Остановились мы на зимних позициях, окопались, сделали землянки для солдат и для офицеров. Около коновязи построили даже баню, в которой можно было хорошенько помыться и привести себя в полный порядок.
Начались будничные дни фронтовые. А фронтовые дни на зимних стоянках, или вообще на каких-либо стоянках, это тяжелая работа. Каждый офицер по очереди должен был идти на батарею, на наблюдательный пункт, который оставался и днем и ночью под руководством дежурного офицера. Менялись эти дежурства, выходили мы из офицерской землянки, шли частью по верху окопов, частью по ходам сообщений, когда усиливался обстрел неприятеля, и там, на наблюдательном пункте, проводили 12 часов, пока приходила смена. В этом отдыхе в офицерской землянке, конечно, ничего не было того, что рассказывают. Спиртные напитки доставлялись нам чрезвычайно редко, и никакого пьянства не было. Зато процветала игра в карты. Играли в преферанс, винт, коммерческие игры, но иногда являлась молодежь с соседних батарей - тогда играли в "железку", или, иначе, - в "девятку". Проигрывали деньги, но на деньги играют только на наличные, а наш казначей никаких авансов в счет жалованья нам не выдавал. Кормили хорошо как солдат, так и офицеров. Солдатскую пробу приносили в офицерскую землянку, где, начиная с командира батареи и кончая самым
[53]
младшим офицером, все должны были пробовать, чем кормят наших солдат. Еда была вполне хорошая. Единственно, в чем мы нуждались, - это в снарядах, - часто нечем было стрелять по очень хорошо видимой и достижимой позиции противника. Так проходила наша однообразная жизнь: днем, когда было спокойно, мы проезжали наших лошадей, чтобы они не застаивались. Я получал от родителей очень много книг, так что чтения у меня и моих друзей-батарейщиков было вполне достаточно. Бывали перестрелки, в которых мы принуждены были молчать из-за недостатка снарядов. Я помню, как один раз, 1 марта 1915 года, как раз когда я был дежурным офицером по батарее, по нам был открыт сильный артиллерийский огонь из трех батарей, причем одна из них была тяжелая - 6-дюймовая. Стреляли они замечательно, попадания были блестящие - все рвалось вокруг батареи. Но мы должны были молчать, так как было запрещено стрелять и разрешалось только в случае крайней необходимости, то есть атаки неприятельской пехоты. Застала меня эта стрельба в офицерской землянке, которая была выкопана на самостоятельной батарее специально для ночлега дежурного офицера. Услышав первые разрывы, я, конечно, выскочил из этой землянки и направился к телефону, вернее - к телефонной землянке, чтобы доложить командиру батареи о том, что наша батарея подвергается усиленному обстрелу. Не успел я дойти до телефонного окопа, как меня позвал стоявший снаружи и прикрывавшийся только щитом орудия наводчик 1-го орудия, которого я и сейчас, конечно, не забуду. Его фамилия была Мальчик. Он что-то меня спросил, и... в это время 6-дюймовый снаряд попал в самую телефонную землянку. И, конечно, все, кто там были, были убиты. Не задержи меня этот Мальчик каким-то пустым совершенно вопросом, я бы погиб в тот день со всеми остальными.
К весне боевая обстановка становилась все более и более оживленной. Чаще трещали пулеметы и орудийная стрельба, в особенности со стороны немцев, так как у нас все еще был сильный недостаток снарядов. Это не позволяло нам отвечать соответствующим образом на огонь немецких батарей. Так пришла весна 1915 года, которая нам, кроме огорчения, ничего не принесла. Немцы стали снова наседать, снарядов у нас по-прежнему было очень мало, отпускали их, как в аптеке, - по столовой ложке, причем со строгим наказом стрелять только в крайних случаях. Это очень действовало на нашу психику, и под давлением немецких войск нам пришлось продолжать отступление. Главнокомандующим продолжал оставаться великий князь Николай Николаевич, который, как я считаю, был более французом, чем русским, - потому что он мог пожертвовать русскими войсками совершенно свободно только с той целью, чтобы помочь французам и англичанам.
Во время этих отступательных боев осталось у меня особенно
[54]
в памяти 13 июля, которое в приказе по всем войскам Русской армии называлось "бой сибирских гренадер". Командовал этим полком полковник Токарев, который в том же бою и был убит. Я был на батарее, так как командиром батареи был выбран очень удачный наблюдательный пункт, который не требовал вспомоществования передового наблюдателя. Неприятельская артиллерия нащупала нашу батарею, и мы попали под огонь четырех батарей, причем одна из них была 6-дюймовая, одна - 42-линейная и две 3-дюймовые. На батарее был ужас: снаряды рвались, но в этот день нам было приказано открыть огонь, так как очень теснили Сибирский гренадерский полк, который был в арьергарде и прикрывал отступление главных сил. Мы потеряли очень много людей. Я в этом бою был ранен в руку, в грудь и разрывом тяжелого снаряда очень сильно контужен. Но, отлежавшись немного в окопе, я не эвакуировался, а остался в строю.
Так, ведя все время арьергардные бои, наша дивизия продолжала отступать вместе со всей Русской армией. Конца-края, казалось, этому не было. Не помню - не то в августе, не то в сентябре получили приказ о том, что Государь Император принял на себя верховное командование всей русской армией, а великого князя Николая Николаевича отослали на Кавказ наместником Государя на Турецкий фронт (Кавказский). Нужно подчеркнуть, что Государь принял на себя эту тяжелую ответственную обязанность Главнокомандующего всей Русской армией не в момент побед, когда, бы он мог украсить свою голову лавровым венком, а как раз в самое тяжелое время, когда не было ни снарядов, ни пополнений хорошо обученных. Кадровая армия к концу, или вернее, к осени 1915 года превратилась совершенно во что-то другое. Пехотные полки потеряли почти всех кадровых офицеров, унтер-офицеров, а также и солдат и пополнялись запасными частями, которые, конечно, были далеко не так хороши, как кадровые войска. Артиллерия и кавалерия сравнительно хорошо сохранились. Были кадровые офицеры и унтер-офицерский состав, которые возвращались из тыла по излечении ран, таким образом, наша артиллерия и кавалерия представляли собою дисциплинированную воинскую часть. В пехоте нередки были случаи, когда не только ротами, но и батальонами приходилось командовать прапорщикам, которые не имели достаточной военной подготовки и выпускались в офицеры после 4-месячного курса. Это, конечно, не способствовало боевому духу. И вот в такое время Государь взвалил на свои плечи эту непосильную задачу.
И... произошло в полном смысле этого слова чудо! Мы вдруг остановились и встали уже на зимние позиции. Стали поступать снаряды, винтовочные, пулеметные патроны в достаточном количестве, и наш фронт ожил. Как я говорил, фронт после этого остановился. К нам стало поступать в большом количестве военное снаряжение и пополнение людьми. Возвращались офице-
[55]
ры после излечения от ран. И фронт, вернее, армия приобрела свою боеспособность.
Совершенно непонятно, почему петербургские круги, Дума и все прочие либеральные элементы так восстали против принятия на себя Государем главного командования армией. Для нас, фронтовиков, это было совершенно непонятно. Мы это приняли как должное: Государь должен командовать нами, а не какой-нибудь великий князь, хотя бы он и принял на себя пост Верховного Главнокомандующего. Армия окрепла, остановилась на своем месте, окопалась, и начался 1916 год. Снарядов у нас было хоть отбавляй. Мы были готовы совершить окончательное наступление и сокрушить Германскую империю.
В этом году мне пришлось принять участие в действии, которое предпринял наш бессмертный герой, Фанагорийского полка поручик Бахмач. На другом берегу реки стояла изолированная ферма, в которой засели немецкие разведчики или, может быть, даже взвод или два, и сильно беспокоили наши цепи. Мы решили вывести орудия ночью и на рассвете обстрелять прямой наводкой этот изолированный дом, как он назывался по польски - фольварк, и после обстрела, когда уже не можно быть оказано никакого сопротивления, поручик Бахмач должен был ворваться в этот дом и, захватив уцелевших немцев, привести их к нам.
Эту миссию возложили на меня. Ночью мы выехали на позицию, которая была в лесу, и как только начался рассвет, я открыл огонь по этому дому прямой наводкой. Произведя приблизительно 20 выстрелов гранатой и шрапнелью, поручик Бахмач переправился через реку, ворвался в дом, взял уцелевших немцев и вернулся обратно. Конечно, в скором времени по нашему орудию открылся бешеный огонь всех близлежащих немецких батарей. Я отвел всех своих солдат, так как сопротивляться батарейному (огню. - В. Б.) одному орудию было невозможно. Отвел их на несколько саженей от снарядов, и мы под градом разрывающихся гранат и шрапнелей выступили вперед. Миссия была выполнена на сто процентов!
Ночью мы благополучно привезли орудия обратно на батарею. Вот это яркий такой бой на зимних позициях, когда жизнь течет необычайно однообразно. Пили массу чая, так как других напитков никаких не было. И целый день денщики держали кипяток наготове и каждую почти минуту кто-нибудь требовал, чтобы ему подали чаю. Так прошла зима (1915- 1916 г. - В. Б.) годов.
В 1916 году весной мы выдержали бой на Стоходе, это очень болотистое место. А остальное время летом все время шли бои, причем мы уже не отступали, а очень часто наступали. Должен сказать, что в конце 1915 года у меня оказался аппендицит. Страшно болел живот, и никакие средства нашего дивизионного врача не помогали. Отправили меня в полевой
[56]
госпиталь, где установили, что воспаление слепой кишки в полном разгаре.
Эвакуировали меня в Петербург, но через Москву. От острого припадка я уже оправился, и тут, на квартире у московских Гиацинтовых, я встретился с каким-то военным врачом по фамилии Салтанов. Он меня осмотрел и подтвердил диагноз о том, что аппендицит, и надо его вырезать. Ну, а я все-таки несколько дней пробыл в Москве. И вот как-то еду на извозчике с Софочкой, и она мне сказала, что собирается выходить замуж. Ну, я никакого вида не показал, а потом узнал, что мне на войну не хотели сообщить эту новость, потому что боялись, что подставлю нарочно свою голову от огорчения. Но ничего не случилось: я был к этому готов и знал, что никогда она моей женой быть не может.
После этого я приехал в Петербург, где под Новый год мне сделали операцию. Отец меня устроил в прекрасный частный лазарет голландского посла. Его дочери были сестрами милосердия, и мы там проводили очень удобно и хорошо время. А лазарет был чисто офицерский. На новый год все офицеры получили от посла серебряные портсигары в подарок, и те, кто уже не соблюдал диету, пили шампанское и чувствовали себя совершенно как дома.
Выписался я из лазарета и пробыл некоторое время дома, так как на фронте все было тихо и полагался месячный отпуск после операции. Потом я вернулся на фронт, причем приехал, как к себе домой. Встретил меня кучер, расспрашивал я его об офицерах, о лошадях, какие батарейные новости - попал снова в привычную обстановку.
Фронт все более и более оживлялся. Снарядов у нас было очень много, так что никакого отказа в открытии огня, как это было в 1915 году, не было. Открывали ураганный огонь по требованию любого пехотного прапорщика, которому казалось, что ночью происходит какое-то оживление, похожее на наступление немцев. И жизнь текла нормальным образом. Дежурства на батарее, дежурства на наблюдательном пункте, хождение на передовой наблюдательный пункт, обследование позиций противника. Вечером, когда стемнеет, - карточная игра. Вот так спокойно, по-рабочему, течет жизнь на фронте, и не надо думать, что фронт - это что-то такое особенно героическое и что там только и думают о том, чтобы совершить какой-нибудь подвиг.
Каждый день, когда это было возможно, мы проезжали наших лошадей. Ездили, конечно, недалеко, чтоб во всякую минуту можно было вернуться на батарею и занять свое место. И я напрыгивал своего Нарцисса, так назывался мой конь. Он был гнедой, с белой лысиной на лбу, очень хороший прыгун и очень резвый конь. Один раз я поднял слишком высоко барьер - он задел его передними ногами и перевернул в воздухе.
[57]
Оба очутились на земле: он на спине, а я - распластавшись, как лягушка.
В этот год памятный для меня день - 24 апреля, когда я совершенно неожиданно получил от Софочки письмо, что она согласна быть моей женой и хочет поскорей выйти замуж. Я был просто потрясен - никак этого не ожидал. И уже осенью 1916 года я приехал в Москву как жених.
Я вообще всегда с кадетских еще времен после окончания спектакля ходил около артистического подъезда в ожидании появления Софочки. Иногда мы шли пешком домой, иногда ехали на извозчике. Это было и в мои кадетские годы, когда я бывал в Москве, и в юнкерские, и теперь, уже в офицерские, когда я был ее официальным женихом. Время протекало чудно. Я поехал в Петербург, сообщил родителям о моем счастье, и они были все чрезвычайно довольны тем, что осуществилось совершенно неожиданное для меня счастье.

Февральская революция и разложение армии

У нас армия считалась вне политики. Поэтому газеты мы получали изредка, почта, главным образом, приносила письма солдатам и нам, офицерам, от наших близких. Некоторым солдатам письма приходилось читать - там следовали бесконечные поклоны от всяких Семенов, Марий, Афанасиев, и так далее, и так далее. Отношения у нас с солдатами были такие что лучше и желать нечего. Ни о какой политике мы не думали и все эти петербургские сплетни, вся эта распутинщина и вся эта гадость оставались совершенно в тени и армии ни в коем случае не касались.
Я говорю армии, то есть фронта, а не штабов, где во все это вникали. Я вам должен сказать, что, служа и в императорской, и в Добровольческой армии, я всегда был на батарее - был передовым наблюдателем во время Великой войны, квартирьером в походах, то есть выезжал вперед распределять помещения для батарей, и никогда никаким ни казначеем, ни адъютантом не был. И дальше батареи никуда не опускался. В Добровольческой армии я начал с солдатских должностей, как потом я вам расскажу, но также ни в каких тылах никогда не был, так что тыловой жизни совершенно не знаю.
Я уже говорил, что с солдатами мы жили очень дружно. Самое любимое занятие наше было игра в городки. Это - деревянные чурки, которые надо было выбивать палками, бросая их издали за огороженную, вернее, очерченную, черту города. Так она и называлась - городки. И в этой игре я преуспел и очень часто обыгрывал не только офицеров, но и солдат.
Жили, не интересуясь никакой политикой и ничего о ней не слыша. Вдруг в феврале месяце (1917 г. - В. Б.) разнеслась весть о революции в Петербурге. О том, что войска принимали
[58]
участие в этом восстании, мы даже и помыслить себе не могли. Сначала к этому отнеслись несколько недоверчиво и думали, что найдутся генералы, которые в скором времени приведут в христианскую веру всех этих господ бунтующих.
В самом начале марта (кажется, 3-го или 4-го) дошло до батареи известие о том, что Государь Император отрекся от престола за себя и за сына и передал престол своему брату великому князю Михаилу Александровичу. И тут же был прочитан приказ о том, что и Михаил Александрович отрекся от престола, и мы ждем некоего Учредительного собрания, которое установит форму правления в России.
Для нас, фронтовиков и кадровых офицеров, это было то, что называется "как снег на голову". Никто никогда не думал, что Россия может сделаться какой-то республикой и что возможны такие вещи. Увы, это оказалось возможным благодаря тому, что Государя окружали не генерал-адъютанты, а генерал-предатели во главе с Алексеевым, начальником штаба Государя. Алексеев, правда, был болен и находился в Крыму, но имел там совещание с левонастроенными кадетскими деятелями или даже социалистами, которые уговаривали его принять участие в этом заговоре. То же самое относится и к великому князю Николаю Николаевичу, к которому ездила делегация на Кавказ с предложением вступить на престол и устранить так или иначе, не останавливаясь даже перед убийством, законного русского царя. По долгу присяги и Алексеев, и великий князь Николай Николаевич должны были предупредить об этих предложениях Государя Императора. Но ни тот, ни другой этого не сделали, и таким образом оба оказались участниками несчастья как династии, так и всей нашей России.
В конце февраля генерал Алексеев вернулся в Ставку Верховного Главнокомандующего. Так что он принял самое деятельное участие в отречении от престола Государя Императора. Сначала требовали "ответственного правительства", которое было бы ответственным не перед Государем, а перед Государственной Думой. Потом требования шли все дальше и дальше, и наконец генерал Алексеев послал всем главнокомандующим фронтов телеграмму, в которой предлагал просить Государя об отречении от престола. К сожалению, все командующие фронтами согласились на это и прислали свои телеграммы с просьбой Государю отречься от престола. Добила, конечно, Государя телеграмма великого князя Николая Николаевича, который "коленопреклоненно молил об отречении от престола".
Государь оказался одиноким совершенно, отрезанным от семьи. Если бы он был с семьей, то Государыня, наверное, повлияла бы на него в том отношении, чтобы он не отрекался от престола - что привело к гибели нашей Родины. Заговор главнокомандующих был глубоко задуман. Ранее не прочли приказа прощального Государя Императора. Не была доложена
[59]
телеграмма Государя своему брату Михаилу Александровичу! которая была подписана "твой верный брат Николай" и адресована "Императору Михаилу". Это все входило в планы нашим генерал-предателей, во главе которых стоял, как я говорил, Великий князь Николай Николаевич и генерал-адъютант Алексеев. Генерал-адъютант Алексеев впоследствии основал Белую армию и этим реабилитировал отчасти честь России и, как говорят, до конца своей жизни не мог себе простить роли, которую он сыграл в отречении Государя. Но Бог ему судья. Во всяком случае, он - не герой моего романа. Так же, как и генерал Корнилов, который сразу после революции был назначен командующим войсками Петроградского округа и арестовал Императрицу и ее детей. И они оказались, совершенно невинные дети, под арестом разнузданной толпы распоясавшихся солдат-тыловиков, которым главный стимул революции был "не идти на фронт", не подвергать свою драгоценную жизнь опасности, а "служить революции".
В этот год к Пасхе подошла моя очередь поехать в отпуск. У нас все офицеры и солдаты пользовались двухнедельным отпуском в году для свидания с родными. В этом отношении никакой разницы не было между офицерами и солдатами.

Софья Владимировна и Эраст Николаевич Гицинтовы.
Сентябрь 1917 г. Москва. (ЛАКГ).
Поехал я через Москву, повидался с Софочкой и ее родителями и поехал в Петербург. И на меня Петербург произвел в это посещение ужасающее впечатление. Невский, блистательный Невский проспект был заплеван семечками (шелухой, вернее, от семечек). Вместо бравых городовых в черных шинелях с красными шнурами для револьверов стояли какие-то "милостивые государи" в обмотках, распоясанные, нечесаные и производили удручающее впечатление.
Провел я несколько дней в Петербурге, вернулся в Москву, посетил собрание кадет (кадет политических, не наших корпусных кадет - партия КД), которая на своем этом заседании провозгласила, что она отказывается от монархии...
Из Москвы вернулся я в самом удручающем состоянии духа. Видел, что власть разваливается, и никакого порядка, даже минимального, ни в одной из столиц я не нашел - все как бы сошли с ума.
В батарею вернулся я, как в родной дом, - те же солдаты, те же офицеры, лошади, все знакомо, и порядок поддерживался старый. Наши, как я говорил, кавалерийские и артиллерийские части очень мало были затронуты революцией, и поддерживался тот же порядок, каким он был раньше, в дореволюционное время.
Как характерную черту приведу пример подавления восстания одного из полков 46-й дивизии пехотной. (..)... Еще в июле 17-го года можно было вполне привести в должный вид русскую армию, но для этого, конечно, надо было сменить весь высший генералитет во главе с генерал-предателем Алексеевым.
[60]
Но, к сожалению, этого не произошло и развал продолжался. Началось "братание". То есть выбегали наши солдаты пехотные из своих окопов, им навстречу - немецкие солдаты, которые их снабжали сигаретами, спиртными напитками и вообще всякими съестными припасами. Это было так называемое "братание". Мы немедленно открывали по "братающимся" огонь и таким образом разгоняли их опять по своим местам.
В августе 1917 года появились признаки разложения среди наших солдат. Приказания офицеров исполнялись неохотно, а иногда и вовсе не исполнялись. Я этому противился и делал все возможное (и добивался этого!), чтобы все мои приказания были исполнены точно.
В конце августа я уехал в отпуск, подав рапорт о разрешении жениться на Софочке. Получив это разрешение, я отправился сначала в Москву, потом - в Петербург. И в этот раз Москва и Петербург на меня произвели еще худшее впечатление, чем было на Пасху. Уже вид солдат ни в коем случае не напоминал воинов, а это - какие-то расхлябанные, не отдающие чести офицерам толпы народа, которые лузгали семечки и заплевывали мостовые и панели. Вообще было что-то ужасное. Интеллигенция держала себя более чем скромно, стараясь не попадаться на глаза разнузданным толпам.
Пробыв в Москве некоторое время, я поехал в Петербург, чтобы получить благословение на мою свадьбу отца и матери. Все это время промелькнуло для меня, как сон. 23 сентября я вернулся в Москву, и на 24-е была назначена наша свадьба. Тут случилось некоторое недоразумение. Священник согласился венчать нас, несмотря на то что мы были двоюродными братом о сестрой, но в последнюю минуту, уже когда все были в церкви, ворвалась его жена, "матушка", и сказала, что архиерей ни в коем случае не разрешит и свадьба не может состояться... Ну, произошло некоторое затруднение. Мы уехали из этой церкви и поехали искать более сговорчивого священника. Такового нашли в Бутырской тюрьме, который за тысячу рублей нас и обвенчал. Это было 24 сентября 1917 года.
Эти три недели отпуска, которые я получил по случаю вступления в брак, промелькнули для меня, как волшебный сон.
Вернувшись на батарею после трехнедельного отсутствия, я совершенно не узнал ее. Люди ходили какие-то сумрачные, неразговорчивые, недоверчивые. Офицеры были те же самые, и я, к своему удивлению, получил назначение командующего своей батареей, то есть 2-й батареей нашей же бригады. Жизнь потекла нормальным путем. Были все те же дежурства - только когда мы ходили на наблюдательный пункт на дежурства, то стреляли в нас не спереди, то есть не немцы, а наши же солдаты пехотные сзади! Это было довольно неприятно, но мы, артиллеристы, выделялись тем, что у нас были другого цвета брюки. Так что
[61]
они били без промаха, а они знали, что мы им не позволим "брататься" с немцами и заключать какой-то дурацкий сепаратный мир.
Но как-то вечером, это было уже в октябре месяце, перед самой большевистской революцией, меня вызвал по телефону дежурный фейерверкер и сообщил, что все солдаты на коновязи устроили митинг и что даже дневальные, то есть те, которые должны были находиться неотлучно на батарее около орудий, тоже ушли на коновязь и батарея пустует. Я приказал по телефону фейерверкеру сию же минуту собрать всех, не исключая и ездовых, оставив только несколько человек следить за лошадьми, на позиции батареи. Я пошел один и сразу почувствовал что-то нехорошее. Послышались слова: "Убийца идет!". Это мне вспомнили то, что я командовал батареей для приведения к повиновению Остроленского пехотного полка. Тогда, действительно, огнем моей батареи было убито 80 человек и около ста человек было ранено. Но я хочу подчеркнуть, что если так же действовали бы на всем фронте, то это обошлось бы в человеческих жизнях много дешевле, чем то, что произошло после того как большевики одержали верх и уничтожили . потом много десятков миллионов русских людей.
Окружили меня солдаты, стали говорить, что так они не могут нести службу, что я ввел старый режим, что я - убийца, и так далее и так далее, и что они не желают больше мне подчиняться. К счастью, я достаточно сохранил хладнокровие и не вытащил револьвера, так как я был один среди разъяренной толпы солдат, они меня окружали, все теснее и теснее подходя ко мне. В конце концов несколько старых солдат и, фейерверкеров очистили проход и вывели меня из круга солдат, которые были готовы уже меня растерзать. Пришлось идти в свою офицерскую землянку, и оттуда я доложил командиру дивизиона о всем происшедшем и сказал, что в данный момент не считаю возможным оставаться в должности командующего батареей и прошу назначить кого-либо другого, более приемлемого для низших чинов. Меня сейчас же отправили в полевой лазарет и оттуда эвакуировали в Москву, куда я приехал уже после большевистсткого переворота.

В большевистской Москве

Уже на вокзале встретили "товарищи", которые потребовали, чтобы я сдал им огнестрельное оружие. Шашки я им не отдал - сказал, что шашка - это эмблема офицерской чести. И благодаря тому что на моей шашке был красный темляк, то есть орден Святой Анны 4-й степени с надписью "За храбрость", мне сохранили шашку и, отняв револьвер, успокоились.
Я поехал на извозчике домой, где, слава Богу, застал всю
[62]
семью в благополучии. Софочка, возвращаясь во время восстания из театра, подвергалась очень сильному испытанию: приходилось ей перебегать из одного дома в другой, так как везде свистели пули.
Пробыв несколько дней в Москве, я стал думать, что я должен делать. Моя совесть говорила, что я должен как-то бороться с большевиками. Но как? Поехал я через несколько дней на Юг, сначала в Донскую область, где жила Люся, сестра Софочки, с мужем и дочерьми. А потом двинулся в Екатеринодар через Новочеркасск. В Новочеркасске начала только зарождаться армия генерала Алексеева. Но генерал Алексеев, так же как и красный генерал Корнилов, мне совершенно были не по душе. Я поехал в Екатеринодар. Там объявился какой-то штабс-капитан Покровский (который впоследствии очень быстро был произведен в генералы), который что-то такое формировал. Но это все было так неопределенно и несогласно с моим настроением, что я уехал из Екатеринодара и провел два месяца в Донской области на хуторе Родионова, мужа Люси Гиацинтовой. После этого, видя, что никакого восстания среди казаков не предвидится, я вернулся в Москву в свою семью.
Пришлось пережить очень много тяжелого. Ночью взяли мой китель, спороли погоны, а шашку и саблю горничная отнесла под большим платком на берег Москвы-реки и бросила их на дно. Так что мы могли ожидать теперь обыска более-менее спокойно, не думая о том, что найдут какое бы то ни было оружие или даже признак его.
Стал я искать работу. Встретил во время своих поисков наших гренадер-фанагорийцев во главе с полковником Викторовым, это был последний командир Фанагорийского гренадерского полка. Мы решили как-то бороться с большевиками. Для этого нужно было оружие. И вот придумали: так как появилось очень много в Москве игорных домов, поступить в охрану играющих в азартные игры. Викторов через какие-то связи достал нам разрешение на револьверы. И вот по вечерам мы стали по очереди сидеть в прихожей с револьвером в ящике письменного стола в ожидании якобы отбития налетчиков.
В один прекрасный вечер, когда я сменился и сидел уже в комнате внутренних покоев клуба, услышал какой-то шум в главной зале, где сидели игроки. Я увидел человека с двумя револьверами в руках и всех игроков, стоящих с поднятыми руками. Сзади него виднелся лес штыков, так что было сразу видно, что это - не налет грабителей, а что это - правительственная акция. Против такого количества, конечно, я в единственном числе оказался совершенно бессильным и после обыска (мне удалось выбросить револьвер) нас всех арестовали и повели в тюрьму.
Тюрьмой оказалось Александровское военное училище,
[63]
куда нас всех, рабов Божьих, и заключили. Местом заключения была простая комната с голыми стенами без всякого признака мебели, так что мы и спали, и сидели, и ходили просто на полу -негде было ни прилечь, ни присесть.
Через несколько дней я заболел рожей. Меня отправили в лазарет. Там я встретил так называемую сестру милосердия латышку, которая сразу же начала кричать: "Что? Его лечить! Повесить его надо, это - офицер. Его повесить! Все! Никакого лечения ему не нужно". И меня отправили обратно. Правда, через короткое время нас всех освободили - и игроков, и охраняющих, и я попал домой. Тут уже началось правильное лечение, и очень скоро я от этого воспаления избавился.
Вернувшись домой, надо было думать, как жить дальше Я жил с Софочкой у ее родителей и у бабушки со стороны тетки Лили, то есть матери Софочки, - Пистолькорс, около Пречистенки. При помощи Митрича, как его называли (это был муж Маруси), мне удалось получить какое-то место около склада, в который доставляли продукты. Нужно сказать, что в это время в Москве был сильный голод - не было достаточно не только хлеба, но даже и картошки. Мне удалось получить место агента, который получал для Москвы мешками сухие овощи. И нужно признаться, что во время транспортировки в депо этих сухих овощей я набивал ими полные карманы и таким образом помогал пропитаться всей семье.
Не терял связи я с нашими гренадерами, и мы все думал, как можно восстать и свергнуть большевиков. Было образовано общество анархистов, которое было очень скоро выдано из-за болтливости некоторых дам, называвших нас "анархисты-монархисты". Мы заняли целый ряд домов вокруг Кремля, чтобы оттуда начать действовать против правительства. Из этого ничего не получилось, только я еще раз попал в тюрьму, где сидел несколько дней просто потому, что я был кадровый офицер. После второго ареста я решил, что надо уезжать из Москвы, потому что ничего хорошего дальнейшее пребывание мне не сулило. Должен сказать, что у меня в Москве был большой друг и однополчанин Петр Алексеевич Корбутовский, тоже нашей 3-й гренадерской артиллерийской бригады, который был на год по выпуску старше меня. Мы были с ним большими друзьями как и на фронте, так и тогда, когда очутились в Москве. Мы решили вместе бежать на Юг, где хоть есть какое-то сопротивление большевикам, но не решились сразу покидать Москву, а решили выждать некоторое время, скрываясь в его имении в Тверской губернии, у истоков Волги, не будет ли каких-либо репрессий для наших семей. У меня была жена, тесть и теща и бабушка Пистолькорс, а у него оставались сестра и дядя, у которых он жил.
Мы благополучно прибыли в Тверскую губернию, жили в его имении, где немножко отъелись, так как там было доста-
[64]
точное количество хлеба. И когда через три недели выяснилось, что никаких поисков нас со стороны правительства и его агентов не было, решили ехать на Юг.

В Добровольческой армии

Первый этап наш был Киев, где в это время находился мой отец. Пробывши некоторое время в Киеве у моего отца, мы двинулись дальше в Новочеркасск, а оттуда в Екатеринодар, где решили примкнуть к Белому движению, которое возглавлял генерал Алексеев, хотя идеологически он мне был абсолютно чужд - это был генерал-революционер.
Пробывши некоторое время в Киеве, мы сели в поезд, который двинулся через Харьков в Новочеркасск. Харьков и Киев тогда находились под властью так называемого гетмана Скоропадского, которого поддерживала немецкая армия. Киев был занят немецкими войсками. Выехали мы из Киева в Харьков на скором поезде, опять с фальшивыми документами...
Должен сказать, что когда мы покидали Москву, то я запретил провожать меня. И провожали меня только дядя Володя и Юраша Венкстерн. Мы выехали переодетыми в штатское платье с подложными документами, с отрощенными бородами, и вскоре после того как поезд покинул Москву, его поставили на запасной путь. Тут женщины стали говорить: "Сейчас будут искать офицеров!". Конечно, трудно передать сейчас, какое ощущение было у нас, у двух офицеров, хотя и переодетых, но во всем остальном сохранивших свой вид... Но все прошло вполне благополучно.
Пробыли мы несколько дней в Киеве, и я был удивлен тем, что в Киеве находилось очень много русских офицеров, которые оставались в Киеве, служили Украинскому правительству и не ехали в Добровольческую армию.
В общем, через несколько дней мы из Киева уехали через Харьков в Екатеринодар. Там, между Харьковом и какой-то станцией произошло крушение нашего поезда. Много вагонов сошло с рельс и было совершенно разрушено, и там было убито довольно много народу. Наш вагон (третий с конца) остановился у самого разъединения рельс, и мы отделались только тем, что упали на пол купе и на нас свалились чемоданы. Это все было дело рук красных партизан, которые всячески препятствовали проникновению, русских офицеров и солдат в стан Добровольческой армии. После этого подали новый состав, который нас благополучно доставил в Новочеркасск. Там я имел удовольствие увидеть русских жандармов в старой форме и был несказанно доволен тем, что попал в противобольшевистский лагерь. Мы поехали в Екатеринодар, где я увидел свою мать и Кису, мою племянницу, и вскоре мы явились в штаб Добровольческой армии, чтобы вступить в ее ряды.
На этом кончилась моя служба в императорской армии.
[65]
Кончил я ее штабс-капитаном 3-й гренадерской артиллерийской бригады, той же батареи, в которую вступил в 1914 году. У меня были знаки отличия: Анна 4-й степени с надписью на шашке "За храбрость", Станислав 3-й степени с мечами и бантом, Анна 3-й степени с мечами и бантом, Станислав 2-й степени с мечами на шею, Анна 2-й степени с мечами на шею и, наконец, - орден Святого Владимира с мечами и бантом 4-й степени.
Пробыв день у моей матери, мы с Петром Алексеевичем Корбутовским пошли в Управление артиллерийского командования и там, к своему удивлению и радости, встретили нашего бывшего командира бригады генерал-лейтенанта Илькевича. Он очень обрадовался, увидя нас. Мы расцеловались и попросили нас назначить как можно скорее в действующую армию. Но получили мы назначение во 2-ю батарею 1-го отдельного легкого артиллерийского дивизиона, который впоследствии развернулся в бригаду и получил название артиллерийской бригады генерала Маркова.
Прибыли мы в штаб батареи, который был в Екатеринодаре в это время, нас отослали в Армавир, который только что был занят Добровольческой армией с большими для нее потерями. Получили мы назначение в орудие, которым командовал полков ник Тишевский. Вся прислуга, ездовые - все это были офицеры. Мы на первое время заняли должности, которые насмешливо назывались "военные корреспонденты". Потому что делать совершенно нечего было, и во время боя эти военные корреспонденты собирались сзади орудия и "ждали очереди", то есть ждали, когда кого-нибудь убьют или ранят, чтобы занять его место номера около орудия.
Это происходило в Ставропольской губернии осенью 1918 года. Наше орудие, которым командовал полковник, стояло на позиции, и казалось, что никого ни впереди, ни сзади, ни справа, ни слева нет. Иногда появлялись красные - мы открывали огонь по ним и также принимали на себя огонь красной артиллерии и пехоты.
Пришлось мне пройти в этом орудии первый стаж мой в Добровольческой армии. Был я сначала, как я говорил, "военным корреспондентом", то есть никаких обязанностей у меня не было. Потом сделался ездовым в орудии, потом - вторым номером и, наконец, попал в конные разведчики батареи. Где были другие орудия этой батареи, я в то время совершенно не знал.
Мне смешно смотреть кинокартины, в которых изображается Белая армия - веселящаяся, дамы в бальных платьях, офицеры в мундирах с эполетами, с аксельбантами, блестящие! На самом деле Добровольческая армия в это время представляла собой довольно печальное, но героическое явление. Одеты мы были кто как попало. Например, я был в шароварах, в сапогах, на мне вместо шинели была крутка инженера путей сообщения, которую
[66]
мне подарил ввиду поздней уже осени хозяин дома, где жила моя мать, - господин Ланко. Он был в прошлом начальником участка между Екатеринодаром и еще какой-то станцией.
Вот в таком виде мы щеголяли. В скором времени у меня отвалилась подошва от сапога на правой ноге, и пришлось привязать ее веревкой. Вот какие "балы" и какие "эполеты" мы в то время имели! Вместо балов шли постоянные бои. Все время на нас наседала Красная Армия, очень многочисленная. Думаю, что нас было один против ста! И мы кое-как отстреливались, отбивались и даже временами переходили в наступление и оттесняли противника.
Таким образом мы докатились до Ставропольской губернии. Уже Кубань была освобождена от большевиков. Каждое утро, когда была ясная погода, мы любовались величественным зрелищем Эльбруса, кажется, это - самая высокая гора в Европе - больше пяти верст. Действительно - зрелище потрясающее! И снежные вершины были окрашены восходящим солнцем в розовый цвет.
В Ставропольской губернии все было то же самое. Беспрерывные бои с переменным успехом, но в общем мы теснили красных к границе Кавказа с Грузией. Бои были очень кровопролитные. Помню один особенно большой бой. Были густые цепи красных, которые залегли перед нами, мы обменивались огнем... И вдруг среди красных наметилось какое-то смятение. Оказывается, это был только что приехавший в Добровольческую армию генерал барон Врангель, впоследствии Главнокомандующий нашей армии, и он, собрав свои конные полки, большей частью состоявшие из кубанских казаков, ударил во фланг красным. Ну, пало их очень много под ударами шашек, и наш командир дивизиона, знаменитый полковник Миончинский, который впоследствии там же, в Ставропольской губернии погиб, убитый в бою под Шишкином, закричал нам: "Коня!". И мы все очутились в седле и помчались за отступающими красными войсками. Победа была полная! И совершив довольно большой переход уже без всяких боев, так как все было очищено от красных, мы остановились в какой-то деревне.
Помню, 6 декабря - это день рождения Государя Императора - красные решили, что мы в этот день никаких шагов предпринимать не будем - тем более что был сильный мороз. Но мы решили наступать в этот день и пошли по направлению к Александровску (это маленький городок на самой окраине Ставропольской губернии). Подошли мы к этому городку уже поздно вечером, так как деревня, в которой мы ночевали, находилась от этого города верстах в двадцати или тридцати. И тут начался бой! Проблема и для них, и для нас была одна: или отбиться или провести ночь в голом поле при большом морозе. Мы победили, выгнали красных, и все перемешалось...
Там меня послали на разведку, и, когда были на каких-то
[67]
улицах слышны голоса, одни спрашивали других: "Какой вы части". Пока наконец мы не наткнулись на красных и тогда после короткой схватки выбили их вон из города. Мы очень удобно расположились на ночлег в Александровске. Красные беспокоили нас очень мало, так как главные их силы были совершенно уничтожены конницей Врангеля. И только иногда на окраинах города вспыхивала перестрелка, которая часто кончалась тем, что красные бежали обратно. Часть их скрылась в горах, другая - перешла в Грузию, где, вероятно, они были интернированы и разоружены. И таким образом, мы провели в Александровске недели две совершенно спокойно. За это время выяснилось, что Северный Кавказ совершенно освобожден от красных полчищ, и до нас дошли слухи, что нас перебрасывают в Донецкий бассейн, в каменноугольный район. Мы начали движение в обратную сторону - к городу Ставрополю. И там в одной из деревень, где мы заночевали, я заболел. Скоро выяснилось, что своими средствами вылечиться нельзя, и меня отправили в полевой госпиталь. Там определили, что у меня воспаление легких в довольно тяжелой форме - очень сильная была температура.
Об этой болезни у меня сохранилось довольно хорошо одно воспоминание. На одной какой-то маленькой станции перед Ставрополем нас выгрузили из состава и положили на солому в станционные постройки. Мимо меня прошел доктор, который на минутку остановился около меня, послушал мое дыхание и довольно громко, не стесняясь, сказал: "Ну, этот кончается, так что больше ему ничего не делайте". Но все-таки какая-то сестра милосердия, которая следовала за этим доктором, вспрыснула мне камфару. Как это ни странно, когда я попал наконец в постоянный госпиталь в городе Ставрополе, мне стало лучше и я стал поправляться.
В конце концов я настолько поправился, что был из Ставрополя переведен по моему желанию в Екатеринодар, где в это время жили уже оба мои родителя: отец переехал из Киева в Екатеринодар и получил назначение членом Особого совещания при генерале Деникине, который командовал тогда Вооруженными силами Юга России (так стала тогда называться Добровольческая армия).
В Екатеринодаре я, с отросшей бородой, из-за слабости еле-еле сошел с вагона и пошел по платформе. К моему удивлению, увидел своего брата Юрия, который тоже служил в Добровольческой армии, но не помню в какой части. Приехав домой, я нашел дома и мать и отца, а сестра моя была около Екатеринодара, в селе Горячий Ключ. Я, конечно, принужден был лежать в постели, так как был очень слаб от перенесенной только что болезни. Но как будто стал поправляться... Потом через несколько дней вдруг у меня снова подскочила температура выше 40 градусов. В это время в Екатеринодаре находился в долж-
[68]
ности, кажется, инспектора санитарной части наш родственник Юревич Дмитрий Александрович - он был доктор медицины и профессор Военно-медицинской академии. Он был брат жены дяди Эраста. Юревич явился, осмотрел меня, взял кровь на анализ и в тот же вечер объявил, что у меня возвратный тиф и что необходимо ввиду моей чрезвычайной слабости принять срочные меры. Срочные меры были приняты, и мне вспрыснули сальварсан, который сейчас же вызвал очень сильный кризис. В ту же ночь у меня появилась страшная испарина, и температура упала сразу до 35 градусов. Так что я лежал совершенно как беспомощный ребенок. Но это вспрыскивание предотвратило повторение припадков возвратного тифа, которые часто кончаются смертельным исходом.
Я поправился, и, когда уже мог немножко двигаться, меня отправили к Кате в Горячий Ключ, это приблизительно верстах в шестидесяти на юг от Екатеринодара. Там я застал Катю с ее дочкой Ксенией и нашу няню Елену Васильевну Воронову. Прописали мне ванны, потому что там было много минеральных вод, которые вытекали из земли в горячем виде - откуда и название Горячий Ключ. Я довольно быстро поправился и в общем к февралю месяцу 1919 года уже почувствовал настолько в себе сил, что решил опять возвращаться в действующую армию, хотя ноги у меня еще были беспомощны. Я провел там еще некоторое время и продолжал принимать ванны, и когда уже совсем окреп, то вернулся в Екатеринодар и явился в штаб Артиллерийского управления.
Там встретил заведующего этого управления нашего полубатарейного командира из Константиновского артиллерийского училища уже в чине генерал-майора, Невадовского Николая Дмитриевича. Он потом в очень скором времени погиб в бою. Мы очень радостно с ним встретились, и я попросил его, потому что из-за слабости ног не мог еще ездить верхом, назначить меня на бронепоезд. Это мое желание он удовлетворил, и я был назначен на бронепоезд "Генерал Корнилов", который в это время находился на направлении к городу Харькову. Через несколько дней (движение поездов и вообще движение по дорогам было чрезвычайно затруднено ввиду обилия войск и малого количества свободных поездов и даже свободных подвод, запряженных лошадьми) я покинул Екатеринодар.
Я с удовольствием оставил тыл, так как Екатеринодар на меня произвел отвратительное впечатление: масса офицеров, шляющихся без всякого дела по улицам (которые числятся в каких-то штабах, в каких-то управлениях). Одним словом - впечатление ужасное!
Добрался я через несколько дней до своего бронепоезда, явился к командиру, капитану артиллерии, фамилии я не помню - знаю только, что впоследствии он тоже погиб. Наш бронепоезд участвовал во взятии города Харькова, и база наша была
[69]
в самом Харькове, на станции. База - это поездной состав, состоящий из нескольих вагонов, в которых размещалась вся команда бронепоезда. Я получил назначение командовать площадкой, вооруженной одним 3-дюймовым орудием, но не нашего полевого типа, а морская дальнобойная пушка. Мы стали выезжать из Харькова, главным образом в направлении города Богодухова, который был в это время занят красными. Выезжали мы через день: один день - боевой выезд, другой день проводили на базе, могли ходить в город и вообще чувствовать себя в более-менее мирной обстановке.
Эти боевые выезды обходились нам довольно дорого, и почти каждый день привозили один или два трупа из команды нашего бронепоезда. Нужно сказать, что бронепоезд этот был очень далек от своего названия. Брони никакой не было, а были мешки с песком, которые окружали поставленые на товарную площадку вагона орудия. Вот и вся "броня" была! Посередине поезда был пулеметный вагон, который был более-менее защищен какими-то кусками железа. С нами ездил вспомогательный поезд, задача которого была в случае нужды поправлять разрушенный железнодорожный путь. Часто мы выезжали далеко вперед наших пехотных цепей на разведку и там встречались с красными разъездами или с самими красными передовыми цепями, с которыми и вступали в бой...
В Харькове у меня случилось два больших удара. Во-первых, как только мы въехали на станцию города Харькова, я увидел афиши, что в городе дает спектакли Московский Художественный театр. Я, конечно, окрылился надеждой, что Софочка среди этих актеров, которые находятся в Харькове. В один из свободных дней я разыскал одного из актеров Художественного театра - Подгорного - и, к сожалению, узнал, что Софочка осталась в Москве, так как она теперь уже главным образом играет в 1-й студии Московского Художественного театра, одной из основательниц которой она и является. Вот это было для меня первым ударом. А второй был более трагичным.
На бронепоезде "Генерал Корнилов" служил брат моего друга, Петра Алексеевича Корбутовского, с которым я бежал из Москвы. Он был кадет, звали его Владимиром. Он был номером около 3-дюймового орудия. К нам в Харьков приехал его брат Петр Алексеевич, и мы несколько дней провели вместе. В один прекрасный день я должен был выехать на боевую позицию, но вместо этого, проснувшись утром, увидел приколотую к одеялу записку: другой офицер, который командовал тоже 3-дюймовой площадкой, самовольно, без моего разрешения заместил меня и поехал вместо меня на боевой выезд, так как ему завтра необходимо быть в Харькове...
Завтра для него никогда не наступило, так как в тот боевой выезд он был убит прямым попаданием артиллерийского снаряда, разорван на куски. Фамилию этого офицера я не помню. Hо
[70]
тем же снарядом был ранен в голову очень тяжело Володя Корбутовский. Его брат, Петр Алексеевич, был ранен в губу. Он, собственно говоря, не должен был ехать, потому что он не состоял в нашем бронепоезде, но он поехал так, "любителем" - посмотреть. Приехали вечером, вернулся наш бронепоезд, и мы поместили Володю Корбутовского, который был без сознания, в госпиталь. Ему сделали операцию, но из этого ничего не вышло, и в ту же ночь он умер.
Хочу сказать несколько слов о структуре Добровольческой армии. Собственно говоря, ядро армии состояло из четырех дивизий: Корниловская, Марковская, Алексеевская и Дроздовская. Корниловская носила погоны... Должен сказать, что мы не носили золотых офицерских погон старой армии, а носили матерчатые погоны с таким же количеством звездочек, которые соответствовали чину. И только были разные цвета. У корниловцев, так как и сам Корнилов был красным, были погоны пополам - красные и черные. Это означало "Смерть или свобода". Наша Марковская дивизия носила черные погоны с белым кантом, что символически означало траур по России. Дроздовцы носили малиновые погоны, кажется, с черным кантом, не помню точно. Алексеевцы носили синие погоны - это был символ гимназий, потому что этот полк главным образом был сформирован в 1918 году из бывших гимназистов. Было два конных полка: 1-й Алексеевский и 2-й Дроздовский. В эти полки входило много эскадронов и даже взводов, которые символизировали собой старую русскую конницу. Вот это было ядро Добровольческой армии, впоследствии получившей название Вооруженных сил Юга России, а потом, при Врангеле уже, - Русской армии.
Было еще несколько соединений, которые часто менялись. Помню главным образом Самурский пехотный полк, который очень долго существовал и воевал вместе с нами. Остальные части были более-менее преходящие. Старых добровольцев, то есть офицеров, которые исполняли солдатские должности, почти не осталось - почти все были выбиты. И эти офицеры уже занимали командные должности.
Наши дивизии получили название "цветные войска", и большевики довольно-таки побаивались нас, когда знали, что против них стоит какой-нибудь "цветной" полк. Цветные погоны носили только старые добровольцы, то есть те, которые участвовали в очищении Кавказа. Все остальные офицеры, которые переходили к нам из Красной Армии или просто оставались в тех местах, которые занимала наша армия, носили обыкновенные офицерские погоны и только потом, уже по прошествии довольно долгого времени, они удостаивались чести носить цветные погоны.
Должен сказать теперь о своем друге, Петре Алексеевиче Корбутовском - он не так давно умер в Париже.
Мы с ним сдружились, как я говорил уже, находясь в 3-й гре-
[71]
надерской артиллерийской бригаде. Потом вместе проводили время в Москве, потом - в его имении, потом - вместе бежали и вместе начали сражаться. Впоследствии нас разделили. Когда я вернулся с бронепоезда опять в пешую артиллерию, Корбутовский попал в Корниловскую артиллерийскую бригаду, а я был в Марковской артиллерийской бригаде.
Петр Алексеевич был необыкновенно скромный человек, очень религиозный. Тогда мы мало еще думали о религии и вообще о высших материях, а он неизменно, если только имел возможность, посещал церковь. Потом, уже в эмиграции, он поступил в Духовную академию, которую и окончил. Помню его как очень скромного и малозаметного офицера. Роста был маленького, наружность у него была не очень блистательная, но он отличался совершенно необычайной храбростью.
Опишу только один из его подвигов. Это было еще на Кавказе, когда мы защищали после взятия город Александровск Ставропольской губернии. Он расстрелял все свои снаряды; (он командовал орудием), и осталась только одна граната. И вот, когда красные цепи уже подходили к орудию, чтобы захватить его, он опустил дуло орудия и выстрелил гранатой в ноги наступающим цепям. Конечно, те остолбенели, отступили, и ему удалось вывезти орудие к главным силам, которые уже отступали от Александровска.
Впоследствии он был в Корниловской бригаде и с этой бригадой попал в Болгарию. Кончил там Духовную академию, был преподавателем и остался в Болгарии во время Второй мировой войны. Когда Болгарию захватили советские войска он был ими арестован и провел 10 лет в концентрационном лагере где-то на Севере России. Потом его вернули как иностранного подданного (он принял, очевидно, болгарское подданство). И поехал из Болгарии во Францию, откуда собирался перебраться в наш Свято-Троицкий монастырь (США. - В. Б.). Он был большой приятель архиепископа Аверкия, с которым вместе был в Духовной академии в Болгарии. Но не доехал до Америки, скончался в Париже, где и погребен.
Вскоре после похорон Володи Корбутовского я почувствовал себя настолько окрепшим и вполне владеющим ногами, что решил вернуться в свою коренную часть - в Марковскую артиллерийскую бригаду. Подав соответствующий рапорт, получил направление в штаб бригады.
Курск уже в это время был занят нашими войсками, и дивизион, в котором я раньше служил, находился на востоке от Курска, около или даже в самом городе Карачево Туда я и явился к полковнику Михайлову, который командовал 2-м дивизионом Марковской артиллерийской бригады. Получил назначение начальником связи и начальником команды конных разведчиков. И тут продолжалась моя боевая служба на привычном месте. Снова оказался я в седле и мог совершенно
[72]
свободно покрывать большие расстояния, не чувствуя никакой боли и слабости в ногах. Служба моя, главным образом, заключалась в том, что я с разведчиками выезжал перед нашими частями, которые следовали по большой дороге, и должен был оповещать о местоположении красных, если натыкался на них.
Я помню, один раз был очень густой туман, и мы издали услышали цоканье копыт по земле. Свернули в поле и оказались настолько отрезанными от дороги густым туманом, да мимо нас проехал большой конный отряд красных, которые нас не увидели, иначе бы они сразу уничтожили нас.
В одном из боев я повел в конную атаку своих разведчиков и мы отбили обоз с большим количеством красной пехоты, которая охраняла этот обоз. Было взято много повозок с продовольствием и с боевыми припасами. И также попал к нам в плен один врач, который так и остался при нашем дивизионе до самой эвакуации из Крыма. Из Крыма он не захотел уезжать и остался там.
5 сентября 1919 года, в день именин моей матери, мы подходили к деревне Субботино. Я, как всегда, был в разведке и с двумя разведчиками шел по главной дороге, выслав дозоры направо и налево, чтобы обнаружить противника. Ехали мы рысью, довольно размашистой, и уже подъезжали к деревне, как вдруг один из моих разведчиков, который был со мной, сказал: "Господин капитан, перед нами красная цепь!" Я остановил лошадь, вгляделся и увидел, что за снопами уже скошенного хлеба, действительно, лежали красноармейцы. Я, увидав красных, скомандовал "назад", повернул лошадь, и мы карьером помчались в направлении наших частей. Затрещали выстрелы, и я вдруг очутился на земле... Оказывается, мою лошадь Мурочку, которую мы недавно отбили от красных и которая мне очень нравилась (она была названа Мурочкой в честь одной барышни, за которой ухаживали все наши офицеры), убило или ранило... Я был на очень близком расстоянии, может быть, каких-то полтораста-двести шагов от красных, и, конечно, меня бы прикончили. Тем более что я в офицерской форме, и у меня на груди был орден Святого Владимира, который не полагалось, так же как и орден Святого Георгия, снимать ни при каких случаях - другие ордена надевались только при полной парадной форме.
Ко мне, вернувшись, подъехал мой разведчик, молодой человек, интеллигентный Григорий Ледковский и, увидя мое состояние (все лицо мое было в крови от раны, полученной в бровь), взял меня на свое седло. Мы поскакали обратно и благополучно достигли своей части. Мне сделали перевязку, но так как рана оказалась очень легкая, то я остался в строю и участвовал во взятии этой деревни. Всю эту сцену очень хорошо видели две женщины, в доме которых мы после взятия
[73]
Субботина остановились на ночлег. Видели, как мы спокойн' ехали по главной дороге, цепи красных и с ужасом наблюдали, как мы все ближе и ближе подъезжали к ним. Все это они хорошо запомнили и меня очень приветствовали.
После взятия Субботина мы стали все дальше и дальше продвигаться на север, ближе к Москве. Орел был уже взят. Но Орел находился на левом фланге нашей Марковской части. А мы наступали на уездный город Щигры. И вот в этом городе и произошла, может быть, самая яркая моя боевая история.
Мы с моим командиром полковником Михайловым решили, что войдем в Щигры первыми. И на рассвете, не помню уже какого дня, но в сентябре месяце, так как я еще сохранял на голове повязку от полученной раны, мы двинулись по направлению города Щигры.
В передовом отряде, которым командовал я, находилось человек восемь разведчиков. А сзади двигалось еще пятнадцать конных во главе с полковником Михайловым. Наш передовой отряд, приближаясь к Щиграм, снимал дозоры красных. Мы их не убивали, а просто переламывали их винтовки, а самих отпускали на все четыре стороны, так как никаких пленных мы взять не могли. И так вот мы ехали, проезжая деревню за деревней, и потом (мне никак не думалось, что это уже Щигры!) попали в какое-то предместье, окруженное домами. Мы перешли в полевой галоп, вынули шашки и помчались дальше. Улица, по которой мы скакали, оказалась тупиком. И вдруг влево от этого тупика я увидел много повозок и красноармейцев. Ни о чем не думая, мы крикнули "ура" и помчались на обоз. Никак я не мог подумать, что это уже Щигры - иначе не решился бы на такую безумную атаку.
Мы атаковали обоз, закричали красным солдатам, чтобы они бросили оружие на землю, и врезались в самую гущу. В этом обозе оказалось семь пулеметов системы "Максим", которые я немедленно приказал погнать в направлении наших наступающих частей. Тут подъехали наши главные силы, то есть полковник Михайлов со своими всадниками.
Выехал дальше я по какой-то улице к мосту и там увидел лес штыков - это был целый батальон Красной Армии. Подъехав к мосту, но не переезжая его, я закричал красным: "Сдавайтесь! Переходите на нашу сторону!" Но никто не сдвинулся с места, и никакого выстрела не последовало. Один из моих разведчиков подъехал ко мне и сказал: "Господин капитан, нас обходят! Они отрезают нас, и мы не сможем вернуться назад". Убедившись в правильности этого донесения и предварительно удостоверившись, что обоз полным ходом идет в направлении наших наступающих частей, мы карьером двинулись обратно. И благополучно, потеряв, правда, одного
[74]
разведчика убитым, мы после некоторого времени столкнулись с нашими передовыми частями.
Это событие, довольно красочное, потому что у меня была на голове белая повязка от недавно полученной раны, а на груди висел крест Святого Владимира, оставило большое впечатление у жителей Щигров, так как оказалось, что мы въехали в предместье города Щигры. Когда подошли наши главные части и мы после довольно короткого боя заняли Щигры, все жители этого города меня возвели в звание героя. Но должен сказать, что никакого геройства в этом не было. Просто я никак не мог вообразить, что место, в которое мы въехали, это действительно город Щигры, который защищался большим количеством красных войск. Иначе бы я никогда не решился на такую атаку.
Вообще я должен сказать, что "геройство" - это вещь очень относительная. Тот, кто совершает какой-то подвиг (который кажется подвигом со стороны), просто часто не сознает, что он делает. Так же и я этого не сознавал. Но во время стоянки в Щиграх, которая продолжалась около недели, я пользовался большим вниманием всех жителей, а в особенности - женской части как непревзойденный герой, каким я на самом деле не был.
Во время этой атаки у Щигров мне первый раз пришлось применить холодное оружие. Когда мы поскакали к обозу, который охранял по крайней мере батальон красных, а нас было восемь человек, я приказал им бросить оружие. Все последовали приказу, кроме одного, который угрожающе держал винтовку, направленную прямо на меня. Я тогдаа поскакал к нему и рубанул его, но не по голове, а по правому плечу - так, чтобы выбить у него винтовку. Вот это - первый и последний раз, когда я применил холодное оружие. А из винтовки, конечно, мне пришлось довольно часто стрелять, так как, будучи разведчиком, мне приходилось наступать в конном или пешем строю с нашей пехотой.
Истинными героями я признаю только двух людей: это Петр Алексеевич Корбутовский, который последним снарядом выстрелил почти в упор наступающим красным, и поручика Бахмача 11-го гренадерского генералиссимуса Суворова полка, который во время Великой (Первой мировой. - В. Б.) войны обходил с тыла и брал в плен немцев. Это действительно были героические личности. А так вообще все атаки, в которых мне пришлось участвовать, проходили в каком-то полусознании: не отдаешь себе отчета в том, что ты делаешь. Потому что, я повторяю и нахожу это вполне правильным, только выполнение своего долга заставляло человека идти почти на верную смерть. Но мы так были воспитаны.
После Щигров мы двинулись дальше на север - по так называемой Большой Московской дороге. Мы ждали, что к
[75]
наступлению зимы падет Москва и кончится большевизм. Был предпринят очено удачно начатый, но почему-то отмененный главным командованием рейд генерала Мамонтова, который собрал несколько кавалерийских дивизий и, пройдя через фронт красных, двигался по направлению к Москве. Почему - не могу понять, но думаю, что в окружении генерала Деникина тоже были красные ставленики, которые отозвали назад части генерала Мамонтова, и он, опять перейдя через красный фронт, вернулся обратно. Не то было бы, если бы вместо Деникина в это время командовал нашей армией генерал Врангель.
Итак, мы продолжали после Щигров наше движение на север, поближе к Москве, и без всякого боя заняли город Ливны. В Ливнах мы остановились для того, чтобы отдохнуть и подкормить лошадей и двигаться вперед, как мы думали, на Москву. Увы, это не оправдалось. Вместо Москвы мы покатились на юг. Хочу подчеркнуть разницу между императорской армией и Добровольческой. Императорская армия снабжалась интендантством, получала продукты и все необходимое. А Добровольческая армия, как мы сами над собой горько смеялись, кормилась от "благодарного населения", так как никакого налаженного снабжения со стороны интендантства не было. Ведь в Первую (Великую) войну за офицерскую квартиру платили деньгами, даже если ночевали на сеновале. А в гражданскую войну об этом никакой речи не могло быть. Да и, кроме того, все эти деньги, которые циркулировали в Добровольческой армии, не стоили гроша ломаного.
Из Ливен мы были вызваны на близлежащую станцию Касторная. Там мы расположились в привокзальных строениях. Как сейчас помню, выпал первый снег. В том году, в 1919-м, очень рано - во второй половине октября - уже все было покрыто снегом.
Мы сидели как-то утром, играли в преферанс, и вдруг над нашей крышей разорвался неприятельский снаряд. Все выскочили по своим местам и вдруг увидели, как по белоснежному полю движутся цепи, или, вернее, лава конных частей. Двигались они очень густо. Мы открыли огонь, и было очень хорошо видно, как падали лошади и люди. Но в это время пришел приказ от нашего начальника боевого участка, что мы должны немедленно перейти в наступление и двигаться в направлении какой-то деревни, название которой не помню. И вот мы с этой крайней точки приближения к Москве двинулись обратно на, юг. Как потом мы узнали, это были передовые части Конной армии Буденного, который и разгромил, в сущности говоря, Белую армию.
Пройдя около двадцати верст по лютому морозу и совершенном обледенев, мы пришли в какую-то деревню, где уже расположились наши отступающие части. Так в конце октября началось
[76]
наше отступление на юг, потому что, оказывается, дальше мы бороться со вновь сформированными частями Красной Армии были совершенно не в состоянии.
Должен опровергнуть распространенное среди некоторых умов мнение, что были какие-то "оккупанты"*. Я три года провел на фронте в Добровольческой армии и не видел ни одного француза, ни одного англичанина, ни какого-либо другого солдата чужестранной армии. Все это вздор. Если и были представители англичан, греков и прочее, то все они околачивались в глубоком тылу, а на фронте ни одного солдата не было видно.
Мы шли и отступали все время по снегу, по сильному морозу, давали изредка арьергардные бои, но навалившейся массе красноармейцев наши поредевшие ряды сопротивляться не могли. Особенно активна была конница Буденного, которой командовали бывшие офицеры русской кавалерии.
Нужно отдать должное Англии, - она снабжала нас оружием, провиантом и одеждой. Мы все были одеты в английскую форму, но по нашим русским морозам английские высокие ботинки со шнурками оказались совершенно непригодными, так как нога замерзала в стремени. И гораздо лучше служили нам наши российские валенки, которые, правда, в оттепель никуда не годились, потому что промокали и сейчас же примерзали к ноге.
Таким образом, мы, кажется, на Рождество 1919 года докатились до Ростова-на-Дону и продолжали дальше отступление за Дон. Остановилась наша дивизия около города Батайска, это уже в Донской области. Красные держались тоже довольно пассивно, и боев больших во время этой стоянки около Батайска не было.
Кажется, в феврале 1920 года началось сильное давление на Юг со стороны красных. Несметные полчища конницы и пехоты начали атаковать наши позиции, и ввиду слабости наших сил и очень ограниченного количества бойцов нам пришлось отступать дальше - на Новороссийск, к Черному морю. Что нас ждало впереди - мы совершенно не знали. Мы - это строевые офицеры и строевые солдаты. Около начала марта мы отступили за Екатеринодар и наконец достигли порта Новороссийск, откуда уже шла полным ходом эвакуация гражданских лиц и тяжело раненных воинов. Так, на английском миноносце уехал и мой отец. Покинул Россию и отправился через Константинополь в Сербию, в Белград, где уже жили моя мать и Катя с детьми.

* Интервенты.
[77]

В Крыму при Врангеле

Прибыв в Новороссийск, мы узнали, что генерал Деникин вместе со своим начальником штаба генералом Романовским покинул Добровольческую армию, и вместо него вступил в командование генерал Врангель. Это изумительно храбрый воин, лихой кавалерист и очень дальновидный и умный администратор.
В Крыму остатки нашей дивизии остановились в городе Симферополе, где мы пробыли некоторое время. Мне удалось, несмотря на большие затруднения, вывезти своего вороного коня донской чистой крови - очень хороший конь был! Кажется, я был единственный конный - все остальные покинули своих лошадей на набережной Новороссийска... В Симферополе мы стояли очень недолго. Жалко было покидать Симферополь, так как мы расположились в хороших городских домах со всеми тогдашними удобствами.
Нашу дивизию выслали к Перекопу - в город или местечко, уж не помню, как его назвать, Армянский Базар. Перед Армянским Базаром верстах в двух, я думаю, находился Перекопский вал. Там заняли позицию марковцы, и батарея наша стояла позади марковцев, но особых боев за это время не произошло. Ходили слухи, что в мае месяце мы должны опять перейти в наступление и взять города и деревни Советской России для того, чтобы продолжить наступление на Москву. Это очень подбодрило наш дух.
В это же самое время Врангель производил чистку тылу и издал законы о землепользовании в пользу крестьян. Как будто все сулило нам удачливое наступление. Наконец-то наступил май месяц 1920 года. 20 мая было объявлено в приказе, что мы переходим в наступление. Меня послали в "ничью землю" между красными и белыми. Красные стояли верстах в трех к северу от Перекопа, а наши части находились по эту сторону - южнее Перекопского вала. Выехал я на разведку в эту "ничью землю" в сопровождении трех разведчиков для того, чтобы подыскать позиции для двух батарей нашего дивизиона. Немножко, правда, я замешкался в этом деле, так как не находил подходящего места, и, когда выбрал наконец позиции для двух батарей, повернул обратно и поехал навстречу нашему дивизиону. Но дивизион уже в это время перевалил через Перекопский вал и шел в эту самую "ничью землю". Тут я получил разнос от командира дивизиона за то, что поздно выехал навстречу. В конце концов наши две батареи заняли выбранную мною позицию, и рано утром начался с нашей стороны обстрел позиций красных. Стреляли очень удачно, как мы впоследствии установили, когда прорвали линию красных. Корниловская дивизия заняла какое-то важное село на левом фланге Марковской дивизии. Марковцы тоже заняли
[78]
деревню Первоконстантиновка, и тут мы и обнаружили удачную стрельбу нашего дивизиона. Была разбита совершенно одна красная батарея. Лежали трупы лошадей и людей .
Мы недолго оставались в этой деревне и двинулись дальше по направлению к Днепру. Были легкие бои, о которых упоминать даже не стоит. В конце концов мы вышли на берег Днепра и стояли в селе Михайловка. Тут как раз я подал рапорт о том, что для сравнения со сверстниками прошу меня произвести в следующие чины. В августе месяце я был произведен сразу в капитаны и из капитанов в подполковники. А этому событию предшествовала одна моя командировка, когда на какой-то станции, где нужны были лошади, чтобы ехать дальше, какой-то совершенно молодой человек в чине подполковника получил превосходство, а я остался дожидаться лошадей. Это меня возмутило, так как я был старше его, а он получил предпочтение. Так что я решил расстаться со своим чином штабс-капитана и был произведен в подполковники.
Как я уже говорил, мы застряли в селе Михайловка и стояли там довольно долго. Развлекались тем, что купались и ездили верхом в соседние полки. Помню, как я попал к кирасирам Его Величества и там провел очень хорошо время. Они занимали чудный дом какого-то немца, который был женат на француженке. Я с удовольствием болтал по-французски с его женой. Выпито, конечно, было изрядно, потому что этот немец имел собственное вино и охотно ставил нам его на стол.
Боевых действий нашему дивизиону не пришлось особенно вести. Был небольшой бой около Каховки, но он ограничился обменом снарядами - как с нашей, так и с другой стороны. А Михайловка стояла в нескольких верстах от Каховки. Не помню сейчас, на чьем берегу было само местечко Каховка. Помню очень хорошо, как пытались взять Каховку. Наш 1-й конный полк был брошен в атаку, и мы из Михайловки великолепно видели всю эту атаку, так как это было, наверное, верстах в трех. Она для нас окончилась неудачно. Но в конце концов меня назначили старшим офицером в 5-ю батарею, которая должна была сформироваться.
Собралось довольно много офицеров из 4-й батареи нашего дивизиона, и у нас не было ни лошадей, ни седел, ни орудий - вообще ничего! Мы насмешливо называли себя "Вооруженные силы Юга России", так как, кроме винтовок и карабинов, У нас ничего не было. И, когда были какие-нибудь передвижения,, то мы садились на телеги и ехали. В конце концов это нам ужасно надоело, и, когда представилась возможность, мы подали соответствующие рапорта и были переведены в Кубанскую запасную батарею для сформирования дивизиона. Я был назначен старшим офицером в 8-ю конную батарею, но так это и осталось на бумаге: ни орудий, ни лошадей,
[79]
ни казаков (потому что это была казачья батарея) не было. Мы опять вели довольно скучную и беспросветную жизнь. Правда, мы находились в полной безопасности, так как на боевую линию нас не выводили, ибо мы были там совершенно бесполезны.
Наконец, настал октябрь месяц 1920 года, и было предрешено, что мы должны опять отступать. После переходов, мы очутились в городе Геническе. Это небольшой город, который расположен на севере Арбатской стрелки (узкая полоска дороги между двумя морскими заливами, я думаю, что не больше, чем с полверсты шириной, ничем не занимаемая и предоставленная ветрам и всяким действиям природы).
Мы расположились в Геническе и, кажется, оказались единственной воинской частью, находящейся в этом городке. Не помню точно, сколько нас было человек, но в общем довольно-таки мало. Красные в один далеко не прекрасный день подошли к Геническу, и нас послали в пехотную цепь. Мне дали какой-то участок (не помню уже какой), и было в моем подчинении человек, наверное, двадцать - двадцать пять - по большей части офицеры. Красные подошли поздно вечером к самому Геническу и открыли огонь. Мы отвечали им слабым ружейным огнем, так как орудий у нас никаких не было. К утру нам было приказано по Арбатской стрелке идти обратно в Крым. Это был ужасный переход: много повозок, беженцы, погода, можно сказать, морозная. Долгое путешествие по этой Арбатской стрелке пешком, около телег, на которых находился наш скудный скарб. Нас сменила какая-то пехотная часть Белой армии, и мы двинулись в путь. Этот путь был ужасен: ветер дул со всех сторон, изредка попадались дома, которые были наполнены беженцами и отступающими войсками, так что редко удавалось протиснуться внутрь, чтобы хоть как-нибудь согреться. Этот бой у Геническа был последний в моей жизни. Больше мне уже не приходилось активно участвовать в боях.
Шли мы по этой ненавистной Арбатской стрелке четверо суток и, наконец, добрались до Крыма и вступили в город Симферополь, откуда начали свое наступление к Перекопскому валу. Надо упомянуть, что когда нами командовал генерал Врангель, он предпринял высадку на Кавказ. Туда были посланы некоторые войска, в том числе и юнкера Кубанского военного училища (бывшего Киевского пехотного. - В. Б.), в котором курсовым офицером был муж моей сестры Лоссков. Они благополучно высадились на Тамани - это окраина Кубани, или, вернее, Новороссийского края, которая выходит к Черному морю, и начали наступление. Но не были поддержаны казаками, которые разочаровались в Добровольческой армии под командованием генерала Деникина из-за полного беспорядка и произвола, который позволяли себе тыловые части. Итак,
[80]
они не были поддержаны кубанскими казаками, на что рассчитывал барон Врангель, послав этот экспедиционный корпус, понесли большие потери и вернулись в Крым. Полковник Лоссков был тяжело ранен, и когда его привезли обратно в Крым, он в Крыму умер. А в это время Катя, моя сестра, приехала его навестить из Белграда, то есть из Сербии. И ей сказали, что напрасно она приехала, но, слава Богу, она очень скоро уехала обратно в Белград и не попала в нашу общую эвакуацию, когда мы вообще покинули Россию.

Крымская эвакуация

Когда было объявлено, что мы должны садиться на суда, чтоб ехать неизвестно куда, мы грузились в Феодосии - это наша Кубанская запасная батарея. Нужно отдать должное, что при генерале Врангеле эвакуация, много более сложная, чем была из Новороссийска, прошла в безупречном порядке. Правда, все суда были ужасно переполнены, и наш, например, "Владимир" (это торговое судно, на которое я погрузился) был настолько неустойчив (груза никакого не было - одни только люди), так что его, несмотря на тихую погоду, перекашивало справа налево. И чтобы не перевернуться совершенно, капитан этого парохода кричал: "Все на левый борт" или "Все на правый борт". Какой-то старый полковник при мне закричал ему: "Да что он у вас, картонный, что ли?!"
Так или иначе, 1 ноября 1920 года мы тронулись в полной неизвестности в открытое море, не зная, куда идти и кто и где нас примет. Итак. 1 ноября в последний раз в своей жизни я видел берега России.
Оканчивая рассказ о моей жизни в России, должен сделать некоторые заключения, по-моему, правильные. Но это только мои мысли - конечно, можно с ними не согласиться. Генерал Врангель - несомненно храбрый, талантливый военачальник, но вместе с тем и хороший администратор. Например, если мы сравним эвакуацию в Новороссийске, где царил полный хаос и где оставили целые дивизии белых воинов на растерзание красным, то при эвакуации из Крыма был порядок во всех портах - все желающие, во всяком случае громадное большинство их, могли сесть на пароход и, правда, ехать в полную неизвестность, но спасти себя от красного насилия.
Мы, офицеры, думали, что выезжаем из Крыма для того, чтобы предпринять десант на территорию России, но, конечно, об этом думать было нечего: у нас не было никакого оружия, кроме винтовок и карабинов, не было ни орудий, ни лошадей, никакого провианта - вообще ничего не было! Барон Врангель сумел сделать так, чтобы большинство сумело выехать за границу. Не то было при Деникине. В Новороссийске царил полный хаос и, в сущности, выехало главным образом ядро
[81]
Добровольческой армии, то есть "цветные" дивизии: корниловцы, марковцы, дроздовцы и алексеевцы. Немного казаков выехало и некоторые гражданские лица. Большинство гражданских лиц, как и моя семья, уже давно выехали за границу Своего отца я провожал в Новороссийске - он ехал к матери которая уже жила в Белграде, в Сербии.
Переходя к оценке личности Корнилова, Алексеева, Деникина и Врангеля, хочу сказать: Корнилов был в полном смысле красный. Он в своих речах уже во время революции неоднократно подчеркивал свое пролетарское происхождение - что он сын землероба, казака Сибирского казачьего войска. Он же, надев громадный красный бант, арестовал Императрицу и детей. Этого нельзя забывать. Нужно отдать ему должное: он любил Россию и жертвовал для нее всем, включая свою жизнь. Но он абсолютно не был монархистом, так же как его последователь генерал Деникин. Генерал Деникин был яркий представитель нашей либеральной розовой интеллигенции.
Алексеев - ученый-военный, который почти никогда в строю не служил, солдат не знал. Это не был ни Суворов, ни Нахимов, ни как другие наши военачальники, вроде Скобелева, которые, хотя и получили высшее военное образование, (всю жизнь. - В. Б.) провели среди солдат и великолепно знали их нужды. А Алексеев - это канцелярский военный, профессор военных наук, но и только! Он не обладал тем, чем должен обладать военачальник. Он равнодушно относился к нуждам солдат. Был очень честный, любил Россию, но никогда монархистом не был, и монархия для него была чужда. То же нужно сказать и о Деникине.
Другое дело Врангель! Он не получил начального военного образования - мне кажется, что он учился не то в гимназии, не то в реальном училище и до вступления в Российскую армию успел окончить Горный институт, получил звание горного инженера. После окончания Горного института он пошел вольноопределяющимся в лейб-гвардии Конный полк, и из вольноопределяющихся держал экзамен при Николаевском кавалерийском училище и был произведен в корнеты лейб-гвардии Конного полка. Это был весьма одаренный офицер и общественный деятель. В глубине души он был, несомненно, монархистом, но по соображениям, с моей точки зрения ошибочным, он открыто монархистом себя не признавал. А стал на точку зрения "непредрешенчества", то есть, мол, сам русский народ должен выбрать образ правления. Но нужно отдать ему должное: талантливый был военачальник, безусловно храбрый, он принял Добровольческую армию, когда уже все Белое дело было проиграно его предшественниками. Он ничего не мог сделать. Тем более, что англичане отказались материально нам помогать и остались только одни французы, которые кое-как снабжали Добровольческую армию в Крыму
[82]
Генерал Врангель сделал все возможное, и в конце концов был принужден вывезти остатки Добровольческой армии и гражданского населения, которые не хотели оставаться под властью большевиков. Больше он ничего не мог сделать. И сделал это безупречно. Лично генерал Врангель выезжал на миноносце Русского флота, но перед тем как самому покинуть берега России, он объехал все русские порты и убедился, что пароходы, везущие беженцев, готовы тронуться в открытое море.
Наше путешествие в неизвестность было очень трудным. Наш "Владимир" дополз до Константинополя за восемь суток. В середине этого путешествия мы получили по радио известие, что Франция принимает нас, - и на мачтах нашего парохода спустили русский флаг и подняли французский. Многие плакали при виде этого. Действительно, зрелище было необычайно тяжелое. В это время не было бури, и море было на наше счастье очень спокойное. Потому что, если бы было малейшее волнение, наш пароход, нагруженный людьми и не имевший никакого груза в трюме, безусловно должен был бы перевернуться, и мы бы все погибли.
В подтверждение мысли, что наши генералы-главнокомандующие напрасно не подняли монархического знамени, приведу слова Троцкого, ярого большевика, палача и негодяя. Троцкий, уже будучи в изгнании, когда его выгнал Сталин из России, перед своей насильственной смертью в Мексике, сказал: "Если бы Добровольческая армия шла бы под эгидой какого-нибудь даже незначительного кулацкого царя, то, конечно, мы бы не выдержали". Этому я вполне верю, потому что все эти обещания (даже Врангеля!) о том, что они дают крестьянам землю, не имели никакой цены. Крестьяне наши считали, что землю в свое личное владение они могут получить только от царя - как они говорили "с царской печатью". Вот тогда бы они поверили, что действительно земля будет их, а генеральским обещаниям они не верили. Не верили потому, что и мы, добровольцы, вели себя не всегда безупречно. Были частые случаи грабежей. Достаточно вспомнить, что при нашем отступлении в Крым ехали, главным образом, казаки, но и солдаты в сопровождении телег с награбленным имуществом.
Прослушавши ленту, должен сделать поправку. Телеги с награбленным имуществом были не при отступлении в Крым, а при отступлении из России в Новороссийск. Тогда, действительно, часто можно было наблюдать, что к телеге какого-нибудь казака привязано несколько лошадей и телега вся загружена награбленным имуществом. Делаю эту поправку, чтобы очистить память генерала Врангеля, который ввел упавшую дисциплину Добровольческой армии и вообще был совершенно безупречен.
[83]

Остров Лемнос

После восьми дней нашего плавания в направлении Константинополя, уже поднявши французские флаги на судах, мы прибыли в Константинополь. Пароходы наши все были тотчас же окружены шлюпками, в которых находились спекулянты всех наций. Опускали по веревке, например, обручальное золотое кольцо, и взамен этого лодочник поднимал на пароход простую булку. Это шел совершенно откровенный и ничем не прикрытый грабеж изголодавшихся людей, измученных отступлением и плаванием по морю.
В Константинополе наш пароход (я думаю, и другие тоже) сгрузил гражданских беженцев и желающих военнослужащих, которые уходили из армии для того, чтобы соединиться со своими семьями, уже находившимися за границей. Таких было довольно много, и на пароходе "Владимир", на котором я был, стало просторно. И немножко стало сытнее. Нам доставляли продукты французы.
Простояв в Константинополе около восьми дней, мы двинулись дальше и вышли в Средиземное море. Кутеповский корпус был высажен на полуострове Галлиполи, а нас, так как я в это время был в Кубанской казачьей батарее, повезли на остров Лемнос. Это каменный остров, весьма малонаселенный: голые скалы, берег моря - и это все, что можно было там видеть.
Высадили нас вечером, дали свернутые палатки, и мы кое-как на камнях расставили эти палатки и провели первую ночь. Дальше мы жили там и питались необычайно скудным пайком, который нам выдавали французы. Выдавали на палатку (восемь человек офицеров или солдат) одну банку сгущенного сладкого молока (так что приходилось приблизительно по одной ложке на брата), очень незначительное количество мясных консервов, фасоль, чечевицу или что-нибудь в этом роде и немного хлеба. Приходилось заниматься распределением этих скудных продуктов так, чтобы никого не обидеть. Обычно один из нас раскладывал по кучкам мясо, фасоль или чечевицу, кусок хлеба и так далее и потом, накладывая руки по очереди, спрашивал: "Кому?" (значит - кому эта порция будет принадлежать). Сидящий спиной к этому говорил: "Такому-то, такому-то..." и прочее, и таким образом распределялись эти скудные продукты.
Ужасный ветер на скалистых берегах Лемноса - это было сущее наказание. Ничем не защищенные, жилья почти никакого не было даже в окрестностях. Для того чтобы попасть в жилую часть Лемноса, надо было переходить вброд по мелкому заливу моря на другой берег. Охраняли нас французские войска - главным образом негры-сенегальцы. Это очень добродушный и, по-моему, хороший народ, они никаких
[84]
препятствий нам не чинили. Но ходить в жилые места не имело смысла, потому что у нас не было никаких денег и нечего было обменивать - вещей никаких не было. Но все-таки обменяли (у кого сохранились!) часы, некоторые обменяли золотые ордена и все, что осталось.
Скука невыразимая! Читать было нечего.
В скором времени я заболел воспалением легких и попал в палаточный госпиталь. Довольно быстро я стал поправляться - лечили хорошо. Помню приезд в лазарет генерала Врангеля. Он, как всегда, был одет в черкеску и старался внушить нам бодрость и спокойствие. Но я и мои офицеры, бывшие марковцы, решили, что это - совершенно бесполезное препровождение времени, и постановили записаться в Иностранный легион. Я, как владеющий французским языком, вступил в переговоры с одним французским офицером, и в конце концов мы записались в этот легион на пять лет... (...)

Константинополь и Белград

Прибыл я в Константинополь поздно вечером 10 ноября 1922 г., после службы во Французском иностранном легионе. Отец перед этим написал, что он послал мне визу и деньги на имя профессора Алексинского, который занимал пост представителя русской эмиграции. К нему, конечно, идти было поздно, так как был вечер. Послонявшись немного по улицам и имея в кармане что-то около 10 франков, решил подумать о ночлеге. Пошел в Русское (бывшее) посольство, и там мне посоветовали пойти в ночлежный дом, в котором размещались бесприютные русские. Ночь, которую я там провел, была какой-то сплошной кошмар! Все русские были спившиеся и нищенствующие на улицах Константинополя. На ночь они приходили сюда, в дом, где в общей спальне размещались и проводили ночь. Типы были ужасные. Пьяницы, совершенно опустившиеся люди, часть в лохмотьях.
Ну, провел я эту ночь и пошел в посольство к доктору Алексинскому, у которого должен был получить визу в Сербию и деньги. Деньги он мне выдал, но сказал, что виза еще не получена. И таким образом, как всегда говорят, "приходите завтра". На счастье я там встретил своего дальнего Родственника Бодиско - он был офицер Адмиралтейства, а раньше служил в каком-то Финляндском стрелковом полку и был адъютантом. Человек очень милый, он был женат на сестре Леонтия Васильевича Хондажевского - мужа моей покойной сестры Веры. Он меня пригласил к себе, и я у чего жил довольно долгое время, приблизительно месяц.
Устроили они меня в своей маленькой столовой. Он работал в порту как хабал, то есть грузчик. Жена его, которую я раньше знал еще по Петербургу, очень милая женщина,
[85]
и двое детей. К сожалению, единственная его дочь ослепла впоследствии (с сыном я не знаю, что было). Это я узнал, уже когда жил в Белграде. Дочь влачила, конечно, ужасную жизнь. А сын, кажется, умер довольно скоро после моего посещения - не знаю отчего.
Каждый день я ходил в посольство справляться о визе, но ничего не было, а деньги меж тем уходили, так как надо было все-таки чем-то возмещать гостеприимство. Наконец пришла виза - это был декабрь месяц 1922 года. И было мне сказано, что в такой-то день в таком-то часу уходит поезд на Белград.
Путешествие наше из Константинополя в Белград длилось около суток, может быть, даже и немножко больше. В пути я познакомился с одним господином, который был приблизительно моих лет и очевидно был офицером (по крайней мере, в Добровольческой армии, если не в императорской). Он был студент и ехал в Белград для того, чтобы поступить в Белградский университет. В Белграде жил его брат. Это был очень милый человек, который впоследствии, когда мы уже добрались до Белграда, довольно часто навещал наш дом. В пути у меня случился опять припадок боли в пояснице, и было ужасно трудно сидеть. А лежать не было никакой возможности, так как много народа было в этом вагоне. Я страшно мучился, и этот господин, фамилию которого я уже не помню, всячески ухаживал за мной. Добрались мы наконец до Белграда, и я с его помощью вылез из поезда. Наняли извозчика и поехали к моим родителям. Он меня там сдал с рук на руки отцу и матери и моей сестре Кате. Она жила в том же доме, где и мой отец, но занимала отдельную квартиру со своим маленьким сыном Борисом Тархан-Муравовым, который недавно родился - в мае, насколько я помню.
Началось мое житье с родителями. Тщетно я искал места для того, чтобы зарабатывать какие-нибудь деньги, и везде получал отказ. Нигде я не мог применить своего труда.
Когда я приехал, мне отец передал письмо от Софочки. Она впервые от них узнала, что я жив, хотя ее все убеждали в том, что я убит. Она выражала желание вновь соединиться со мной. Жизнь в Белграде текла однообразно. Я как мог, старался облегчить жизнь моих родителей. Так, например, я первым же долгом освободил отца от мытья посуды. Стал ходить на базар, чтобы облегчить моей матери доставку продовольствия. Базар в Белграде был очень хороший. Туда приезжали, как они назывались, - селяки, то есть крестьяне, из окрестностей Белграда, которые привозили с собой всякую всячину. Вот и я приходил туда.
Настала весна, и в один прекрасный день я получил от Софочки письмо, что она едет в Прагу и хочет меня выписать туда. Я подал прошение насчет визы в Прагу и долго
[86]
опять ее не мог получить, пока не догадался и дал взятку чиновнику, который сразу же после получения денег поставил мне визу, и, таким образом, я 15 июля 1923 года пустился в путь.

Прага


Софья Владимировна и Эраст Николаевич Гицинтовы.
1923 г. Прага. (ЛАР).
Доехал до Праги, встретил Софочку, которая приехала из Берлина и должна была уезжать 5 августа, а я приехал 16 июля.
Что это были за дни, мне, конечно, передать трудно. Мы были оба, как в чаду. Софочка прежде всего обмундировала меня, так как я приехал в Прагу в полувоенном виде, то есть, как оно называлось, "tunigue Klemanso"* - полувоенная форма, которая выдавалась всем, покидавшим французскую армию. Софочка меня одела в хороший, с иголочки костюм. Наконец она повезла меня в Министерство иностранных дел, где она знала министра - Гирса. Он нас принял очень любезно - он был большой поклонник таланта Софочки - и предложил мне на выбор: или поступить на военную службу в Чехословацкую армию, или определиться в университет. Я выбрал последнее. И вне всякой очереди, благодаря министру, получил стипендию, то есть мне стали выплачивать какую-то определенную, но небольшую сумму и выдали штатскую одежду.
В общем, первое время мне никуда не нужно было ходить, так как лекции еще не начинались. Настало 5 августа, когда я в последний раз в своей жизни видел Софочку. Помню, как сейчас, поезд тронулся, и из окна высовывалось лицо моей дорогой жены. На этом все и кончилось. Вернулся я и был, конечно, в ужасном моральном состоянии. Никак не думал, что это наше свидание - последнее в этой жизни. Так или иначе, провел я некоторое время на квартире, где мы с ней жили - у торговца пивом Ионика. Потом пришлось переезжать, так как истекло время, на которое мы наняли тогда комнату.
Тут я встретил Женю Кашперова. Это был пасынок дяди Эраста, - его мать была замужем за полковником Генерального штаба Кашперовым, после смерти которого на ней впоследствии женился дядя Эраст, умерший в 1910 году. Женя служил в армии, в артиллерии, как и я, и принял во мне большое участие. Он в Праге был уже второй год и состоял студентом-слушателем, кажется, строительного факультета. Я же определился на химический факультет, так как химия имела какую-то связь, и даже очень большую, с артиллерией. Переехал я из этой комнаты благодаря содействию Жени

*) Мундир Клемансо (фр.).
[87]
Кашперова в пригород Праги - это местечко называется Убжевенез у Праги - и там нанял комнату, которая не имела отопления. Когда настала зима и было холодно, хозяйка этой квартиры подавала мне горячие кирпичи, и я в пальто сидел в моей маленькой клетушке, положивши ноги на кирпичи. Я начал учиться. Язык чешский для меня был абсолютно незнаком. Надо было для того, чтобы получать стипендию и влачить как-то свое существование, сдавать вовремя экзамены. Первый экзамен, который у меня был намечен, была минералогия и кристаллография. Вооружившись словарем чешско-русским, я стал читать учебник. Помню, что первую страницу я читал целый день, так как ни одного слова не понимал по-чешски. Потом стало легче, стал лучше и лучше читать, понял основы кристаллографии и наконец-то сдал экзамен, что обеспечивало мне дальнейшее получение денежной помощи. Трудно было, но я преодолел и сдал первый экзамен на отлично (по-чешски это называется "z vyznameniem").
Жил я с двумя студентами. Один был Нейман Леонид Кесаревич, русский чех. Другой был Проценко - студент агрономического факультета. Нейман был студентом консерватории и учился играть на трубе. Жили мы довольно дружно, выпивали изредка, так как спирт продавался в Чехии в бакалейных магазинах, где у нас был кредит, и мы, конечно, им пользовались. Я погрузился в науку, мне очень понравилась неорганическая химия, и я скоро нашел способ разрешить все формулы, не заучивая их, а своим способом, который теперь, кажется, принят везде - это положительные и отрицательные заряды атомов. Я очень успешно сдал очень трудный курс неорганической химии. И вскоре настолько я прославился, что стал, будучи только студентом первого курса, давать уроки по химии студентам, которые были даже старше меня по курсу.

После Праги

В апреле 24-го года у меня случилось большое горе. Я получил письмо от Софочки, в котором она писала, что собирается выходить замуж за артиста Художественного театра Берсенева и просит, чтобы я ей дал развод. Это убило меня совершенно, и я ходил как шальной. Но делать было нечего.
Так я, сделав все необходимое, поехал на летние каникулы в Белград к моим родителям и к Кате. Проводил там время, купался и стал изучать органическую химию. Я, можно сказать, в купальне изучал курс химии.
Вернулся я, и на вокзале в Жилувсе меня встретил Леонид Кесаревич Нейман. Он сообщил мне, что в нашей жизни
[88]
произошла перемена. К хозяйке в доверие втерся Проценко, поселился там еще один студент (не помню, какого факультета он был) - Тетеревятников, обладатель прекрасного баритона. Он интриговал против Неймана, и в конце концов тот попросил меня, чтобы я вместе с ним поискал квартиру и ушел с нашего насиженного места. Мы нашли маленький домик, который стоял совершенно отдельно в саду, назвали его "особняк" и там стали жить. Сначала я и Нейман, а потом переселился к нам еще один студент лесного факультета - Михаил Былинский, у которого тоже был очень приятный голос-баритон.
Так мы и зажили вместе. Познакомились с тремя русскими барышнями, которые тоже жили в Жилувсе. Это были Зоя Сергеевна Мартынова, Евгения Алексеевна Валь и Марья Антоновна Криницкая.
Зоя Сергеевна была дочкой артиллерийского офицера, полковника. Он был произведен в офицеры в год моего рождения. Он закончил Константиновское училище, вышел в артиллерию и командовал батареей сначала 35-й артиллерийской бригады, а впоследствии во время войны уже был командующим бригадой и должен был быть произведен в генералы, но помешала революция.
Зоя Сергеевна училась на агрономическом факультете, Евгения Алексеевна Валь была медичкой, а Марья Антоновна была филолог. Все три эти барышни были очень молодые - гораздо моложе меня и Неймана, который был мой ровесник. Мы очень часто встречались, ходили к ним в гости и в конце концов кончилось дело тем, что я женился на Зое Сергеевне Мартыновой, которая происходила из очень старого боярского рода, и у нее был родственник - кавалергард Мартынов, который убил на дуэли Лермонтова. Они, правда, не были его прямыми потомками, он был братом их прадеда.
Женились мы очень скромно, ибо средств у нас было очень мало, и в тот же день (день венчания) вечером уехали в Карпатскую Русь, где я получил место учителя. Учил двух священников, которые были почти абсолютно безграмотные. И когда я им объяснял строение мира и говорил, что Земля вертится вокруг Солнца, они говорили: "Ну, по-вашему, Земля вертится вокруг Солнца, а по-нашему - Солнце вокруг Земли".
Теперь я хочу сказать о моей второй жене Зое Сергеевне, потому что очень много всяких измышлений о ней.
Она отличалась прежде всего своей прямотой, которая часто переходила в резкость. Кроме этого, ее главным недостатком, за который многие ее не любили, была ее необычайная застенчивость. Застенчивость эта доходила до самой последней степени. Например, когда мы жили в Чехии, моя жена гораздо лучше владела чешским языком, чем я. Я читал только научные книги, сдавал экзамены, а разговорного языка
[89]
почти не знал. Она же читала чешские журналы и прекрасно владела чешским языком. Но все-таки, когда надо было разговаривать с хозяевами квартиры или другими чехами, она заставляла говорить меня. И я на очень ломаном чешском языке разговаривал с ними. Когда мы переехали во Францию, она довольно быстро овладела французским языком, но при мне никогда не произносила ни одного слова, и я должен был переводить. Это ее свойство все люди считали совершенно необоснованно гордостью. Ставили ей в вину то, что будто я у нее в подчинении нахожусь. Это неправильно! Как первую мою жену, так и вторую жену я старался освободить от всяких домашних работ и делал их сам совершенно добровольно. Так что жена меня часто останавливала: "Да успокойся ты, сядь, оставь в покое всю эту посуду", и так далее. Но я хотел сделать все, чтобы облегчить ей жизнь.
У Зои был прекрасный голос, глубокий альт. Она была очень религиозная, любила посещать церковь. И в церкви пела и читала, и ее чтение мне всегда приносило большое удовольствие - такой сочный альт был у нее, который наполнял всю церковь. Это было прекрасно.
Последние годы госпожа Черносвитова, ее учительница пения в Праге, уже глубокая старушка, когда мы приехали в Сиракузы, стала устраивать концерты. И на этих концертах выступала Зоя всегда с большим успехом, так как ее сочный проникновенный голос не мог не тронуть слушателей.
К сожалению, она заболела. Сначала мы не понимали, в чем дело, потом поехали к глазному врачу, так как она стала плохо видеть, хотели переменить очки. Но он посмотрел ее и сказал, что очки вполне хорошие, и послал нас к невропатологу. Невропатолог после всяких исследований в конце концов определил, что у нее опухоль в мозгу. Сделали операцию 9 октября 1969 года. Она стала поправляться, даже ездила одна в церковь. Даже я ее слышал, как она пела вместе с Короленко и еще одним (певцом. - В. Б.), имя которого Василий Тищенко, трио "Да исправится молитва Твоя". Это пение на меня произвело глубокое впечатление, хотя сам я - маловер и как христианин никуда не гожусь. Но это было замечательное пение. К сожалению, оно было последнее...
Я помог ей причаститься на заутрене 1970 года, а в июле месяце ее пришлось отвезти в госпиталь, очень хороший, где был прекрасный уход. И там, не приходя в сознание (уже примерно шесть недель она была без сознания), скончалась 12 октября 1970 года в 5 часов 20 минут утра.
Прожил я с Зоей 44 года, и жили мы очень счастливо-Помню ее последние слова, которые в полубреду она произнесла: "Я благодарю тебя за то, что ты за 44 года нашей совместной жизни ни разу не повысил на меня голоса". Это
[90]
были последние ее слова. В общем я должен сказать, что годы моей супружеской жизни с Зоей прошли очень счастливо и благополучно. Она почитала меня так же, как и я ее и старалась избежать всяких трений. Трения у нас были только из-за того, что я люблю выпивать. А Зоя не терпела ни курения, ни питья. Это все. И не было у нас ни ссор, никаких явлений, о которых часто говорят теперь, что я "был под башмаком у Зои". Это неправда. Я ее любил и почитал, как почитаю сейчас ее память.
Теперь должен вернуться немножко назад. В Праге мы жили всегда в предместьях, так как там было дешевле. К нашему иждивению, которое было очень скромным, мы добывали средства. Я преподавал химию и подготавливал к экзаменам студентов, а Зоя пела в хоре и там зарабатывала какие-то маленькие деньги. В 1928 году я закончил Политехнический институт, получил диплом "z vyznameniem", что значит с отличием, и мог свободно продолжать свое учение для получения докторской степени. Но денег у нас не было, и мы решили, что я должен ехать во Францию.
Во Францию я достал визу и приехал в город Риунеру департамента Эзер, в Альпах. А Зоя закончила в том же году агрономический факультет, получила звание инженера-агронома и поехала к своим родителям в Загреб. А я, значит, поехал во Францию. Было очень приятно встретиться опять с французами и с одним русским - инженером, который тоже окончил наш университет и служил на алюминиевом заводе, это был электрометаллургический завод. Мы с ним были в очень хороших отношениях, потом я получил квартиру и стал поджидать свою жену. Она приехала, мне кажется, в июле или августе 1928 года. Мы с ней поселились в маленькой заводской квартире и жили прекрасно, в полном согласии и в большой любви друг к другу.
Потом мы переехали на вновь отстроенный завод той же компании в Tarascon-sur-Ariйge, где я занял должность помощника начальника лаборатории. Там было много русских, и директор завода Капюлье всячески содействовал русской жизни. Была построена церковь, и все оплачивалось заводом, включая жалованье священника. Мы там прожили пять лет, но потом у меня все больше портились отношения с директором, который требовал от меня информацию о русской колонии, на что я категорически ответил отказом. И никаких доносов и никаких сплетен ему не передавал. Он был довольно молодой человек, но очень взбалмошный, которого, вскоре после того как я уехал из Тараскона, сместили с директорской должности.
В Тарасконе у нас родился первый сын - Кирилл, и мы уже вместе с ним уехали, можно сказать, в неизвестность.

Эраст Николаевич Гицинтов.
1971 г. США. (ЛАР).
Вместо (должности - В. Б.) помощника лаборатории я посту-
[91]
пил на завод "Вискоз", который производил искусственный шелк ("рион" - так он назывался) и получал гораздо меньшее жалованье, чем в Тарасконе. Но я никак не мог прц-мириться и последовать требованиям нашего директора в Tarascon-sur-Ariйge. Он мне был противен, и я с ним никак не мог ужиться.
В 1933 году мы покинули Тараскон и переселились в Альби, где я занял очень скромное место экшимистра*. Дальше дирекция предназначала меня к очень крупной должности, но этого я не знал.
Началась моя новая жизнь. Мы жили сначала в Сетулье и в конце концов переехали в очень удобную инженерскую квартиру. Трудно было мне. Меня всегда вызывали, когда какие-нибудь неполадки были в производстве. В моем ведении находилось восемь мастерских, и меня поселили около самого завода, так что я мог в любое время прийти на завод и поправить то, что надобно. И я думаю, что после моей военной службы это была самая интересная служба. Судьба моя была очень интересная...

* Экшимистр - искаж. en chimiste (фр.) - химиком.
[92]












Пользовательского поиска
 
Архив проекта -> Гиацинтов Э.Н. Моим детям и внукам
Designed by Alexey Likhotvorik 21.07.2012 02:44:46
copyright (c) 2003 Alexey Likhotvorik