Потери французской армии с 16-го по 25-е апреля определяются кругло в 118 т. человек, но в первое время никто не знал действительного размера их и о количестве раненых и убитых ходили фантастически преувеличенные слухи. Они не только волновали общественное мнение, но, под влиянием усиленной пасифистической пропаганды, одновременно с постигшей наступление неудачей, вызвали чувства озлобления и разочарования в самой apмии. Особенно много говорили о крупных потерях VII-го корпуса, в сотаве которого, как нам уже известно, находились обе русские бригады. Ходили слухи о том, что корпус этот потерял половину своего состава.

Мрачное настроение более всего сгустилось в тылу

[126]

5-й и 6-й армий. В госпиталях шли усиленные пересуды. Обвиняли командный состав в неумелом руководстве: "Нас вели на бойню", - так резюмировали раненые те приказания, которые отдавались войскам к исполнению. Говорили о том, что через Шато-Тьери прошел воинский поезд, на вагонах которого, переполненных людьми, были написаны мелом жестокие слова: "A la Boucherie" - И рядом с ними, словно для отравы малодушных: "Vive la paix".

На четвертом году невиданной борьбы слова эти звучали совсем по другому, чем в начале войны: утомлениe войной сказывалось повсюду, не в одной только России. - Еще 28-го февраля 17-го года новый Главнокомандующий французской apмией генерал Нивель, жаловался военному министру на то, что работа пасифистов, среди которых вероятно было не мало неприятельских эмиссаров, начинает давать свои плоды и, во всяком случае, пробретает опасный характер.

Факты наличия пасифистской пропаганды проявлялись действительно все ярче. Настоящая волна пасифистических брошюр, газет и листовок уже давно заливала французскую армию. Отпускные, находясь у себя дома, нередко присутствовали и принимали участие в разного рода собраниях, где велась пропаганда в пользу заключения мира; по возвращении в свои части эти люди оставались в сношениях и в переписке с вожаками течения, представлявшего крайние опасности для морали народа и армии. Особенно страстная агитация в пользу мира шла в пездах, на железнодорожных станциях и в рабочих кругах. Говорили в пользу забастовок на заводах, работавших на оборону; велась кампания и против обработки в стране земельных участков...

Все это в глазах французских военноначальников приобретало опасный характер. Особенно, после широко задуманной и неудачно сложившейся операции. И, действительно, с прекращением апрельского наступления на р. Эн, мораль французской армии подверглась тяжкому испытанию. Обнаружившиеся разногласия на верхах армии не могли остаться незамеченными; они спустились вниз, где приобрели весьма резкую форму, по мере проникновения их в менее стойкие и мало выдержанные слои

[127]

людей. Усиленной критикe подверглись действия начальников и против них стало складываться недовольство, а кое-где и открытый ропот. Говорили о неумелой организации снабжения apмии боевыми припасами... Эпитеты "мясник", "живодер" раздавались направо и налево.

Дело обострилось настолько, что в концe мая возникло даже несколько открытых отказов от выступления на позиции. Делались попытки передачи власти, в некоторых частях войск, минуя прямых начальников, в руки выборных офицеров и простых солдат. Говорилось о необходимости идти на Париж, где все якобы готово для революционного взрыва.

Слухи эти особенно обострились под впечатлением печального уличного инцидента в столице 4-го июня, имевшего место на бульваре Berthier, во время которого аннамитские стрелки открыли огонь по толпе. В результате стрельбы были жертвы и это обстоятельство дало повод утверждать, что Париж отдан в руки "черных".

В начале июня один батальон, стоявший в селении Neissy-sous-Bois (к юго-западу от Soisson) оказался в полном возстании. Мятежные солдаты решили идти на Париж, но были остановлены и капитулировали перед французской кавалерией, оцепившей опушку лeca Villers-Cotterets, на путях к Парижу.

Только твердостью и разумными мерами нового Главнокомандующего, генерала Петэна, нашедшего себе поддержку в личности Клемансо - председателя военной комиссии в Сенатe, а затем председателя Совета Министров, войска, потерявшие равновесие духа, были приведены постепенно в порядок и вновь приобрли довериe к тому делу, ради которого было уже принесено столько человеческих жизней.

Само собой разумеется, что эти настроения проникали и в союзные войска, действовавшие на французском фронтe. Не миновали они, конечно, и русских бригад,

[128]

понесших к тому же весьма крупные потери, в общем доходившие до 30%. Неудачная операция и напрасные потери всегда создают благоприятную почву для недовольства и раздражения.

К тому же, судя по некоторым данным, наши войска, едва ли не со времени их высадки на французскую территорию, находились под разлагающим влиянием нeкоторых крайних эмигрантских кругов.

Мне пришлось, например, ознакомиться с донесением французского военного атташе в Лондоне, относящимся еще к осени 16-го года. В нем сообщалось французскому правительству о заявлении Великого Князя Михаила Михайловича, будто в Петрограде очень взволнованы сведениями, что во Франции среди русских солдат партийными лицами ведется революционная пропаганда.

Читатель, знакомый с русскими событиями того времени, конечно, хорошо знает, что существовали и более глубокие причины, чем неудачи на фронте, колебавшие в то время настроение наших войск.

15-го марта отрекся от Престола Русский Царь и власть перешла в руки Временного Правительства. Едва ли в значении и причинах происшедших событий русский солдат из крестьян отдавал себе ясный отчет, но внутренним своим чувством он, однако, не мог не ощущать значительности происшедшей перемены. В связи с этим в его душе отравленной ядом соблазнительной пропаганды, несомненно должны были всплыть на поверхность самые затаенные мечты и надежды. Если утомление войной серьезно сказывалось среди солдат иностранных apмий, отличавшихся более значительным интеллектуальным развитием и потому большей сознательностью, то удивительно ли что то же чувство нашло себе мecто в переживаниях нашего простолюдина, к тому же далеко заброшенного от родины, где совершались крупные события, о которых до него доходили самые разноречивые сведения. Может быть делят уже землю и тем осуществляют мечту, вечно тревожившую душу русского крестьянина со времени его освобождения от крепостной зависимости! - "Мы ваши, земля же наша", - в таком виде рисовались русскому крестьянину от-

[129]

ношения его к помещику в период крепостничества, и потому оставление части земли, при освобождении, в руках помещиков могло казаться ему крупной несправедливостью, исправления которой он ежеминутно ожидал.

"А что если и в самом деле уже делят землю, не опоздать бы самому!" И в душе его складывалось неодолимое стремление скорее кончать войну и ехать домой, чтобы стать на страже собственных интересов.

Такие или подобные мысли несомненно роились в душе почти каждого русского солдата - прежде всего крестьянина. К этому надо добавить полное непонимание им целей войны и гнетущую тоску по родному "ландшафту"...

В 1-й особой бригаде, формировавшейся в Московском районе, и особенно в 1-м полку, люди были "посознательнее". Вышедшие из фабричной среды, они давно были уже затронуты классовой пропагандой и потому легче откликались на революционные лозунги. К их услугам явились и более активные агитаторы. Частично одетые в форму русских матросов, они легко входили в довеpиe солдат и, ловко отстраняя офицеров, становились в положение "вожаков" задуманного движения.

Нельзя тем не менее не oтметить с чувством некоторого удовлетворения, что русские части, находившиеся на французском фронте, несмотря на переживавшиеся Росcией события и неблагоприятные условия, все же с известным порывом выполняли свои обязанности перед союзниками вплоть до конца апреля. При этом надо иметь ввиду, что о происшедших в Poccии событиях русские бригады были oфициaльнo извещены лишь незадолго до начала серьезнейшего для них боевого испытания.

В самом деле: только 29-го марта 1917-го года Генерал Палицын обратился в главную Французскую Квартиру от имени русского Верховного Главнокомандования с просьбой предоставить возможность русским частям выполнить присягу в верности Временному Правительству, причем, по донесению от 13-го апреля того же года, операция эта прошла в полном спокойствии.

[130]

Таким образом только общая неудачно сложившаяся на французском фронте боевая обстановка вызвала в них тот моральный надлом, от которого они не могли уже оправиться. Боевая неудача послужила тою последнею каплею, которая переполнила накопившуюся, под влиянием агитации, чашу усталости войной и непонимания обстановки. В этом явлении немалую роль сыграла также и та отчужденность от французской нации, в которой сразу оказались русские войска во Франции со времени их снятия с боевого фронта и дальнейшего развития революции в России.

Французский народ не мог понять всего драматизма наступившего в России положения. В прессе началась жестокая травля русских и с этим злом пришлось вести упорную борьбу "Военно-осведомительному бюро" и комитету военно-служащих в Парижe. Кличка "изменник" висела над каждым русским человеком. Забыты были всe усилия и жертвы, принесенные Poccиeй на алтарь общего дела, с самого начала войны. К сожалению такою жестокостью и несправедливостью отличается вообще психология всякой массы в тяжелыя минуты ее жизни!

После апрельского наступления, части 1-й и 3-й Особых русских бригад были постепенно отведены на левый берег р. Марны, в район Montmor-Вауe, а затем в лагерь Neuf-Chateau, гдe они сосредоточились в последних числах названного месяца. Кадры обеих бригад после боев очень поредели и генерал Палицын просил Петроград о скорейшей высылкe, в качестве пополнений, не менee 300 офицеров и 3000 солдат.

Уже в это время к русским войскам стали ежедневно из Парижа наезжать по несколько агитаторов и собирать солдатские митинги, стараясь на них вооружать солдат против офицеров. Цель была ясная: взорвать привычную дисциплину, после чего солдатская масса неминуемо должна была стать послушным орудием в руках выборных комитетов. Офицерскому составу, малосведущему вообще во внутренней политике, стало все труднee бороться с разложением. Многим пришлось отстраниться. Одним из первых должен был оставить свой командный пост начальник 3-й особой бри-

[131]

гады генерал Марушевский. Еще раньше ушел из состава бригады командир 1-го Особого русского полка полковник Нечволодов, произведенный в генералы и получивший новое назначение в Poccию. В общем стало чувствоваться неминуемое приближение революционного "зверя".

Сремление "во что бы то ни стало" кончить войну не было, однако, всеобщим среди русских элементов, находившихся во Франции.

Известно, что в конце мая 17-го года из русских бригад было избрано 10 человк делегатов, которые должны были отправиться в Poccию с осведомительными целями. Настроение их было определенно против "сепаратного" мира. Они выражали желание об открытии "общих" переговоров о мире и считали необходимым вести эти переговоры "со штыками в руках"...

В том же мае известный французский деятель - Альбер Тома, в беседе с начальником штаба русского Верховного Главнокомандующего, генералом Алексеевым, обсуждая меры по возбуждению в России интереса к продолжению войны, выражал мнение о желательности отправления в Poccию многих сотен русских волонтеров, сражавшихся в рядах французских войск и горевших желанием довести войну до победного конца.

4-го июня 17-го года командующий Восточной группой армии генерал де-Кастельно посетил большую часть пунктов расположения русских бригад в районе Neuf-Chateau и видел все полки.

В результате своего объезда, он доносил, что полки приняли его с должным почетом, но отсюда, по впечатлению названного генерала, нельзя выводить впечатление об их дисциплинированности. По заключению генерала Кастельно, они пребывают в полной бездеятельности и с военной точки зрения потеряли былую ценность.

"Господа Рапп и Морозов", писал упомянутый генерал, "торопят с образованием советов, ибо солдаты больше не слушают офицеров, но вопрос в том, вернут ли советы войскам их боевую ценность!"

Заключение генерала Кастельно сводилось к необхо-

[132]

димости предусматривать возвращение бригад на родину. В ожидании же результатов предварительных по сему переговоров, он находил желательным направить обе бригады, по особо избранному маршруту и согласно выраженного ими желания, в один из внутренних лагерей.

Главнокомандующий французскими войсками, генерал Петэн, препровождая это заключение военному министру, выразил с ним свое согласие и находил подходящим для размещения в них наших войск Camp de Courtine, близ Лиможа.

Предполагалось в нем разместить: 318 офицеров и 15.000 русских солдат; при них 29 французских офицеров и 142 французских солдата.

Этим приговором было оборвана дальнейшая боевая деятельность русских бригад. Согласно инструкции генерала Занкевича, заменившего генерала Палицына, и носившего звание представителя Временного Правительства при французских армиях (Representant du gouverne-ment provisoire aupres des armees franchises) обе бригады были сведены в дивизию, под начальством генерала Лохвицкого, и осуждены на отправку в тыл, где их ждала полная бездеятельность, а следовательно и дальнейшее разложение.

Французов очень безпокоила мысль о возможности распространения в Россш и заграницей неверных сведений о мерах, принятых французским командованием в отношении русских бригад. Эти сведения несомненно должны были бы быть использованы в России крайними элементами, для возбуждения умов как против Франции, так и против Вр. Правительства в России. Вследствиe этого в Петроград военному атташе при французском посольстве была послана 4-го июня телеграмма от французского военного министра, которой требуется категорическое опровержение всяких слухов о каких бы то ни было насильственных дeйcтвияx, принятых во Франции по отношению к русским бригадам. Рекомендовалось засвидетельствовать о проявленной русскими бригадами храбрости на французском фронте и о наличии в рядах этих бригад больших потерь, которые и вынудили оттянуть эти части с фронта для их попол-

[133]

нения. Некоторое возбуждение, замеченное в их рядах, должно было быть приписано революционной пропаганде и переходу бригад на новое положение, установленное статутами, вновь изданными русским Временным Правительством. В этих условиях французское военное командование сочло своим долгом сосредоточить русcкие бригады в одном из внутренних лагерей (La Courtine), дабы дать бригадам возможность придти в спокойное состояние и заняться осуществлением необходимых мероприятий по сведению их в одну дивизию.

Так как во Франции в данное время ощущалась острая нужда в рабочих, в особенности для обработки полей, то уже через несколько дней по прибытии в лагерь первых эшелонов русских войск было возбуждено ходатайство о привлечении солдат из лагеря La Courtine к сельско-хозяйственным работам. Французские власти, однако, очень недоверчиво отнеслись к этим ходатайствам и, напротив, настаивали на принятии разного рода изоляционных мер, для ограждения местного населения от проникновения пропаганды.

Таким образом русские войска сразу почувствовали себя как бы на некотором особом положении.

Время показало, что решение французских властей о размещении обеих бригад в одном лагере было глубоко опасным, ввиду различной степени распропагандирования бригад. Как читатель увидит несколько дальше, в 3-й Особой русской бригаде сохранилось гораздо больше здоровых элементов, которые пытались даже вступить в борьбу с царившей кругом хаотичностью и разлагающей бездеятельностью.

Уже 8-го июля, то есть через короткое время по прибытии бригад в Куртинский лагерь, командующий войсками Лиможского района доносил: "В русской дивизии произошел полный раскол. 3-я бригада отделилась от первой и обосновалась биваком в Mandrin в 8-ми километрах от La Courtine".

Что случилось? Чем может быть обяснено такое распадение дивизии на двое?

Старший французский офицер при дивизии Comman-

[134]

dant belong, так объясняет случившееся в своем донесении от 14-го июля.

"Собрание обеих бригад обнаружило наличие в среде их чинов двух настроений: одно, разделяемое большей частью солдат 1-й бригады (и некоторой частью людей 3-й бригады), формулируется желанием добиться какою бы то ни было ценою возвращения в Росcию и согласием сражаться только на русском фронте.

Второе - составляющее почти общее мнениe чинов 3-й бригады и лишь некоторых элементов 1-й бригады, - заключается также в стремлении возвратиться, если возможно, в Россию, но допускает боевую деятельность также и на французском фронте, если таково будет приказание Временного Правительства.

Генерал Занкевич, в убеждении, что только второе настроение допустимо в войсках, решил разделить сторонников каждого из этих течений, не допуская их смешения.

В результате, большая часть 3-й бригады, (за исключением 500-600 человек) и несколько сот людей 1-й бригады оставили на следующий день, 8-го июля, барачный лагерь при селении La Courtine и стали биваком на границе лагерного участка (в районе Mandrin).

11-го июля этот отряд сделал новый переход к северу и расположился биваком у селения de Felletin, где устроился штаб дивизии.

Остальная часть дивизии (то есть большая часть 1-й бригады и 500-600 человек 3-й бригады) - сторонники возвращения в Россию какою угодно ценой, остались в бараках лагеря "La Courtine".

Между ними образовалось разстояние в 23 километра...

Отряд, стоявший бивуаком у Felletin'a, проявлял даже желание организовать занятия. Commandant Lelong

[135]

нашел для них учебное поле в 4-х километрах и только некоторая удаленность помешала его использовать. Напротив, Куртинцы пребывали в бездеятельности и постепенно запустили окончательно свою лагерную стоянку.

На почве бездеятельности развились разного рода болезни и алкоголизм. Особенно многочисленны были заболевания венерические. Один из врачей выразился так: "Можно сказать так, что болен весь отряд".

К сожалению, праздность оказалась в некоторой мере болезнью заразительной и для чинов 3-й Особой бригады. Уже в конце июля на Фельетинцев стали поступать отдельные жалобы от местных властей. Это обстоятельство, равно приближение холодного времени и враждебное отношение к Куртинцам вызвало решение о перевозке их в лагерь Courneau, близ Аркашона. Перевозка эта была выполнена 10-го августа и, в результате ее, бригады были поставлены в совершенно изолированное друг от друга положение. Но еще до этого разединения около тысячи Куртинцев оставили своих единомышленников и перешли в лагерь Фельетинцев.

В дальнейшем в Куртинском лагере имели место печальныя события, о которых привожу данные почерпнутые исключительно из документов французского военно-исторического архива.

На основании заключения генерала де-Кастельно, к России были предявлены требования о возвращении на родину находящихся во Франции бригад. Весь июль месяц 1917 г. прошел в энергичной переписке начальника французского генерального штаба, генерала Фоша, с различными ведомствами о необходимости начать репатрицию бригад не позднее 15-го августа, дабы возможно было закончить перевозку их в том же году. Но то, что легко казалось на словах, трудно было осуществить в действительности. Переписка по данному вопросу не дала результатов, в виду отсутствия свободного тоннажа. Англичане отказались выполнить перевозку. Русские вла-

[136]

сти также не нашли необходимых транспортов. Не наладилось дело и с американцами. Ввиду этого, Временное Правительство в начале августа*) просило о направлении русских войск, находящихся во Франции, вместо России, в Салоники, гд эти войска, судя по находившимся уже там бригадам, могли бы еще быть использованы с боевою цлью. При этом русский министр иностранных дел Терещенко, отмчает, что генералу Занкевичу уже даны указания о примнении на французской территории к мятежным элементам русских бригад смертной казни и о необходимости предварительно возстановить в них полный порядок.

И действительно, распоряжением главного управления генерального штаба от 30-го июля 17-го года, Генералу Занкевичу было предписано примнение в зоне армии смертной казни за известные воинские преступления, равно учреждение революционных военных судов (из 3 офицеров и 3 солдат), с введением этого положения по телеграфу.

Одновременно с мыслью об отправлении русских бригад в Салоники, в России возникла мысль об образовании из всех русских бригад особого экспедиционного корпуса, в составе двух дивизий. Эта мысль казалась очень соблазнительной, ибо делала русские войска автономными, но ей решительно воспротивилось французское правительство, находившее, что, в условиях балканского театра, использование войск в дивизионной организации является боле удобным. На самом же деле, едва ли не главною причиною ставившихся затруднений было опасение создать еще одну группу союзных войск, более самостоятельного характера.

Интересны нкоторые дальнейшие данные, сообщаемые французским послом в Петербурге своему правительству в ряд телеграмм от 17-го, 24-го, 26-го августа и 1-го сентября, содержание которых привожу почти целиком:

[137]

"Инструкции главе русской военной миссии во Франции", пишет г. Нуланс, замнивший г. Палеолога, "приказывают, в выражениях весьма определенных, возстановить порядок в мятежных бригадах силою, и особенно в войсках Куртинского лагеря. Зачинщики должны быть арестованы, преданы суду и к ним, в случае надобности, должна быть применена, ввиде наказания, смертная казнь. Негодование, проявленное Терещенкой и Керенским не оставляет никаких сомнений в их решимости возстановить порядок любой ценой".

"По последним известиям", гласит донесение французского посла в Петрограде, отправленное им в Париж через несколько дней, "русские войска отказываются от перевозки в Салоники. Среди мер, которые предусматривает Временное Правительство, в качестве способной успокоить возмутившихся солдат, значится предложение репатриировать в Poccию только тех из них, которые немедленно изъявят свою покорность. Я живейшим образом настаивал на необходимости положить конец настоящему положению, но непременно под ответственностью русской власти".

Еще через день французский посол тогдашнего времени в Петрограде, Нуланс, сообщает, что "Временное Правительство, ввиду неспособности ген. Занкевича возстановить порядок, предлагает его заменить лицом, могущим говорить с войсками более авторитетно. Я заметил г. Терещенке, что эта мерa может дать свои плоды лишь через некоторое, отдаленное время, тогда как современное положение требует скорейшего разрешения. Временное Правительство намечает также обявить об исключении всех мятежников из армии, что влечет за собою потерю содержания и других прав в отношении выборов в Учредительное Собрание. На это я возразил, что практически эта мера не разрешит грозного вопроса о разоружении возмутившихся, ответственности за каковую операцию французское правительство желает избежать. Я полагаю, что русское правительство, не имея во Франции верных войск, на которые оно могло бы

[138]

опереться, чувствует себя в чрезвычайно трудном положении. В виду изложенного, я не преминул подчеркнуть, что перемена в положении возставших не снимет с русского правительства ответственности по их разоружению".

Наконец, телеграммой 1-го сентября, посол Нуланс сообщает, что, в целях разрешения положения, создавшегося в лагере La Gourtine и по соглашению с генералом Занкевичем, эшелону Салоникской артиллерийской бригады, составленному из надежных элементов, проездом находящемуся во Франции, поручено возстановить порядок в Куртинском лагере силой...

Читатель, вероятно, припомнит, что, Главнокомандующий Македонским фронтом, генерал Саррайль, продолжая верить в боеспособность русских войск, просил не распространять на ему подчиненные бригады предположения французского правительства о прекращении посылки пополнений, необходимых на сведете обеих бригад в дивизии и снабжение последней специальными войсками. В соответствии с этой просьбой, в первую очередь и были отправлены укомплектования для 2-й особой артиллерийской бригады, на долю которых и пришлась тяжелая задача по приведению Куртинского лагеря в повиновение.

Согласно телеграммы генерала Фоша от 2-го сентября командующему войсками 12-го Лиможского района генералу Сотье, часть этих укомплектований (26 офице-ров и 721 солдат) должны были прибыть 4-го сентября из лагеря Orange в Aubusson. Из этих людей, распоряжением русского командования, должен был быть сформирован батальон пехоты и артиллерийская батарея, для вооружения которых французские военные власти должны были доставить винтовки, патроны и материальную часть артиллерии, с необходимыми боевыми припасами. Сформированный отряд должен был пройти особый курс обучения,, который Генерал Занкевич определил в 5-6 дней.

Около того же времени русский поверенный в делах в Париже уведомил французское правительство о тех мерах, которые русское Временное Правительство предполагает применить по отношению к русским

[139]

войскам, находящимся во Франции, причем из этого сообщения видно, что русское правительство все же не отказалось от мысли о перевозке русских бригад в Македонию. Генерал Фош, по поводу этой мысли, высказал, что такая перевозка может быть предусматриваема лишь в отношении войск, собранных в Camp du Courneau (3-я Особая бригада и часть 1-й). Что же касается людей, сосредоточенных в Camp de la Courtine, то, по заключению Генерала Фоша, после усмирения, люди эти могут быть использованы для службы лишь после известной реорганизации.

Из дальнейшей переписки можно также усмотреть, что, на всякий случай, в распоряжение генерала Сотье был направлен отряд из французских войск, в составе 19-го п. полка, 21 др. п. и одной 75 мм. батареи, но что этот отряд предположено было использовать лишь в случае полной неудачи русского карательного отряда и только по письменной мотивированной просьбе генерала Занкевича, которую он обязан был предъявить старшему военному начальнику.

Официального описания событий, происшедших в дальнейшему во французских архивах найти не удалось. Взамен такового приводится выдержка из протокола заседания отрядного съезда, имевшего место 2-го октября 17-.го года. На этом съезде председатель собрания (прапорщик 5-го Особого полка Джинория) сообщил, что дня три-четыре тому назад отрядный комитет командировал своих представителей в Poccию, и при этом огласил наказ, который был им дан и который рисует достаточно ясно положение:

Оторванность от родной почвы и живых источников Великой Русской Революции создали в отряде исключительно нервное настроение, взаимное недовеpиe и полную идейную неустойчивость.

Отсутствие боевой работы в течении многих месяцев повело к полной деморализации как солдат, так и офицеров, и препятствовало возникновению тех условий, при которых единственно может создаться и окрепнуть новая революционная дисциплина, взамен разрушенной старой.

Отсутствие централизующей власти, обладающей до-

[140]

статочным авторитетом, чтобы придать надлежащие формы существования русского отряда, как войсковой части, и являющейся в то же время действительно носительницей революционных и демократических идей, способствовало все большему разложению отряда и обострило все возникающие в его среде трения до болезненно-преувеличенных размеров.

Подобное положение является тем более прискорбным, что оно имеет место на глазах вех союзных демократий, и подрывает в них довеpиe к русскому отряду не только как к боевой единице, но и как к представителю революционной демократии в России.

Революция застала отряд русских войск во Франции в разгар жарких боев в Шампани и явилась полной для него неожиданностью. В этот момент наши экспедиционные части не были еще сведены в одно органическое целое, а распадались на две самостоятельные бригады: 1-ю и 3-ю, живущие каждая своей особой внутренней и боевой жизнью. Таким образом первые шаги по пути революционно-демократической организации были предприняты самостоятельно каждой из названных бригад.

Следует отметить, что помимо чисто формального разделения, между обеими бригадами существовало более глубокое различие в личном составе. 3-я бригада, набранная почти исключительно в уральских и приуральских губерниях, состояла в огромном своем большинстве из элементов крестьянских, или непосредственно связанных с крестьянством, и некоторого количества татар; 1-я же бригада, набранная в Московской и Самарской губ., представляла в одной своей части (1-й полк) подавляющее большинство фабрично-заводского элемента, тогда как другая ее часть (2-й полк), по своему составу, больше приближалась к 3-й бригаде.

Кроме того, большинство людей 3-й бригады уже принимало участие в боевых операциях русского фронта, тогда как 1-я бригада состояла, главным образом, из свеже набранных, не получивших еще боевого крещения войск.

Таким различием состава и обясняется глубокая

[141]

разница психологии обеих бригад, легшая в основу всех дальнейших событий.

Еще до революции были попытки, главным образом со стороны эмигрантов, вести революционную пропаганду среди русских войск, присланных во Францию. По вполне понятным причинам пропаганда против самодержавного режима сплошь да рядом совпадала с отрицанием войны. После падения старого строя, лозунги против войны и за немедленное разоружение остались живучими, особенно в тех частях отряда, которые, по своим классовым и психологическим особенностям, представляли наиболее благоприятную почву для восприятия и развития крайних идей, т. е. в 1-м полку 1-й бригады. Больший навык к массовым политическим выступлениям способствовал образованию в этом полку сплоченного ядра, которому удавалось навязывать свои руководящие идеи и остальной части 1-й бригады.

Основные антимилитаристические лозунги на практике разменивались на целый ряд конкретных, доступных пониманию массы требований, как то: немедленное возвращение в Россию, раздел экономических сумм, неподчинение командному составу, отказ от занятий и т. п.

3-я бригада проявила в момент переворота больше уравновешенности и здравого смысла; она приступила к использованию дарованных армии свобод для внутренней своей реорганизации, не выходя однако за пределы реальных yсловий данного момента.

Таково было в общих чертах взаимоотношение обеих бригад в момент сведения их в одно целое, путем образования единого отряда. К этому же моменту относится образование и начало деятельности отрядного комитета русских войск во Франции (1-го июня). Противоречие между обеими составными частями преобразованного отряда проявились с первых же дней совместной стоянки в лагере ля Куртин, сначала в форме мирных дискуссий на собраниях, специально устраи-

[142]

вавшихся отрядным комитетом, в целях выработки единой согласованной тактики всех частей отряда. Эти попытки отрядного комитета не дали желаемого результата; только что народившиеся организации не смогли предотвратить чрезмрного обострения существовавших разногласий, переходивших по временам в насильственные массовые выступления одной части против другой. После одного из таких выступлений, принявшего особенно резкую форму (во время демонстрации, солдатами 1-й бригады был избит, между прочим, офицер 3-й бригады), отрядный комитет прибег, как к крайней мере, к созыву общего собрания (22-го июня), на котором, однако, не только не удалось достигнуть какого бы то ни было соглашения, но наоборот, внутренний раскол прннял явно непримиримый характер.

В виду отказа 1-й бригады подчиниться Временному Правительству, во избежание грозившего вооруженного столкновения между обеими частями, - отрядный комитет, в своем заседании 23-го июня, состоявшемся при участии представителя Временного Правительства, генерала Занкевича, - принял решение о выводе верных Временному Правительству частей из лагеря ля Куртин, что и было приведено в исполнение приказом от 24-го июня.

Лояльная часть из обеих бригад, в числе около 7.000 чел., была выведена в лагерь Фельтен, в 25 километрах от лагеря ля Куртин; оставшаяся же часть насчитывала около 9.000 чел. Близость между лагерями не только, однако, мешала полному их изолированию друг от друга, но поддерживала и разжигала взаимное раздражение. В частности раздражение лояльных частей поддерживалось тем фактом, что, в силу необходимости, им приходилось жить в тяжелых условиях бивачного расположения, тогда как "Куртинцы" оставались в обстановке хорошо оборудованного лагеря. Под влиянием этого обстоятельства, все чаще и настойчивее стали распространяться со стороны "Фельтенцев" требования немедленного приведения Куртинцев к повиновению Временному Правительству.

В такой то момент подоспели решительные приказы военного министра Керенского о принятии немедлен-

[143]

ных и энергичных мер к усмирению мятежииков, по возможности без вмешательства французских властей.

После всестороннего обсуждения вопроса отрядным комитетом, совместно с генералом Занкевичем и только что назначенным комиссаром Раппом, из среды лояльных войск был выделен специальный отряд, для приведения в исполнение приказа военного министра. Одновременно с этим, Куртинцам был послан ультиматум, предоставлявший им определенный срок для добровольного подчинения и сдачи оружия, после чего должна была быть применена вооруженная сила. Надо отметить, что отрядный комитет, как уже было сказано, участвовал в выработке указанных мер, практическое же их применение само собою разумеется было всецело предоставлено генералу Занкевичу и военному комиссару при русском отряде во Франции г-ну Раппу.

В назначенный ультиматумом срок сдалась незначительная часть Куртинцев (около 1000 чел.), в том числе все главные их вожди. Вслед за этим, руководители усмирения почему то сочли нужным замедлить его темп, предоставляя Куртинцам один льготный срок за другим, и тем отступая от заранее выработанного плана действий.

Мало того, сдавшиеся было Куртинцы, в числе около 5000 чел., были возвращены главными руководителями усмирения обратно в лагерь ля Куртин, под предлогом невозможности оборудования для них бивака на месте сдачи. Результаты подобной нерешительности не замедлили сказаться: Куртинцы настолько укрепились в сознании своей безнаказанности, что, открыто глумясь над присланным на усмирение отрядом, вернулись в свой лагерь и снова отказались от всякой мысли о добровольной сдаче. С другой стороны карательный отряд, сформирование которого разсматривалось Фельтенцами как выполнение тяжелого гражданского долга, почувствовал себя глубоко оскорбленным безнаказанным издевательством мятежников, и это чувство оскорбления вместе с возникшим недоверием к авторитету командования, сообщилось всем Фельтенцам. Следствием этого явилось с их стороны категорическое решение отказаться

[144]

от дальнйшего вмешательства в дело усмирения Куртинских безпорядков и настойчивое требование перехода в другой лагерь, для подготовки к новому выступлению на фронт. Понимая и разделяя подобное настроение солдат, отрядный комитет настоял на переводе их из лагеря Фельтен в лагерь Курно, в окрестностях г. Бордо. Таким образом, первая попытка ликвидировать Куртинское дело закончилась полной неудачей, и результатом явилось то, что наши внутренние, домашние раздоры оказались вынесенными на суд французского общественного мнения, что в связи с прискорбными событиями на русском фронте, в корне подорвало престиж русского отряда в глазах союзников.

Отрядный комитет считал нужным особенно подробно остановиться на описании вышеизложенных событий, так как они сыграли исключительно важную роль в жизни русского отряда во Франции.

В лагере Курно удалось более или менee правильно наладить занятия и отрядный комитет стал прилагать все усилия, чтобы добиться у Французского правительства разрешения стать на сектор. В этом стремлении комитет встретил полное сочувствие и энергичную поддержку со стороны начальника отряда, генерала Лохвицкого, всегда принимавшего близко к сердцу интересы и нужды вверенного ему отряда.

К сожалению, Французское правительство, предубежденное против русских войск, не пошло навстречу горячему желанию отряда, который таким образом был обречен на полное бездействие в глубоком тылу. Это, конечно, гибельно отразилось на моральном состоянии русских войск, уже в достаточной мере подавленных Куртинским делом. Кроме того, солдаты, сознательно или безсознательно, чувствовали недоверчивое, чтобы не сказать больше, отношение к себе со стороны французских граждан. Все вместе взятое вызывало безпорядочное брожение умов, выразившееся в широком пьянстве и неизбежных эксцессах, которые, в свою очередь, укрепляли в окружающем населении уверенность в окончательном падении дисциплины в русском отряде и дискредитировали самую идею организации армии на революционно-демократических нача-

[145]

лах. Создавался безвыходный, заколдованный круг, о который разбивались все организационные и просветительныя начинания войсковых организаций. Приходится отметить, что офицерство в большинстве случаев, помимо своего весьма слабого участия в комитетах, не сумело до сих пор найти других форм, в которые могло бы вылиться их влияние на солдатскую массу. Отголоски Корниловского движения, дошедшие до отряда сквозь призму французской прессы, придававшей ему далеко неверное освещение и разно воспринятое офицерской и солдатской средой, нанесло несомненный ущерб делу укрепления взаимного доверия. И здесь, как и во всех случаях жизни отряда, отразилось в малом виде то, что переживалось в более крупном масштабе в Poccии.

В первых числах сентября был приказ военного министра о необходимости немедленной и на этот раз окончательной ликвидации Куртинских безпорядков и вслед затем об отправке всего русского отряда обратно в Россию. Первая часть приказа была приведена в исполнение сводным полком, без непосредственного участия французских вооруженных сил. Мeры усмирения были на этот раз выработаны помимо участия отрядного комитета, считавшего невозможным, после первого прецедента, брать на себя ответственность за события, руководить которыми он не был призван.

Надо заметить, что весь облик Куртинского мятежа значительно изменился со времени первого усмирения. Добровольная сдача вожаков движения лишила мятежников их идейного руководства; вместе с тем широкиe политические лозунги движения сошли на нет и свелись, главным образом, к отказу сражаться на французском фронте. Требование отправки в Poccию сопровождалось некоторыми другими требованиями, подчас совершенно дикими, как например, требование посадки на транспорты с русскими войсками французских офицеров, как заложников, в целях обезпечения русских солдат от мести французов. Исключительное положение Куртпнцев, как отщепенцев, от всего отряда, принудило их, с другой стороны, сплотиться и прибегнуть, как к средству самозащиты, к строгому со-

[146]

блюдению воинской дисциплины. При первом же применении силы, почти вся масса мятежников сдалась без условий, но оставшаяся горсть упорствующих подверглась обстрелу, в результате которого оказалось 8 чел. убитых и 44 раненых.

Первая часть приказа была таким образом выполнена. Вторая его часть - об отправке в Poccию - произвела в первый момент ошеломляющее впечатление и с новой силой воскресила дремавшую в душе каждого жгучую тоску по Родине. Все остальные тpeбoвaния отступили на задний план. О французском секторе на первых порах забыли и думать. Все условия времени и места сразу потеряли всякое значение перед этой одной доминирующей надеждой - домой. Вся упорная работа войсковых организаций сразу пошла на смарку. Но такое всеобщее опьянение не могло продолжаться долго. Еще во время усмирения начали раздаваться протестующее голоса. Прежде всего самолюбие лояльных частей было уязвлено мыслью о том, что их, в конечном счете, приравнивают к Куртинским мятежникам. Самый процесс усмирения, с его кровавым исходом, пробудил солдатскую массу от той нравственной спячки, в которую она все больше погружалась в течение шестимесячного бездействия. Стали также раздаваться голоса, напоминавшие о роли русского отряда во Франции и о его обязанности по отношению к союзникам. В общем очень быстро в отряде наметилось два течения: за и против отправки в Poccию. Среди желающих остаться доминирующим являлось чувство позора при мысли о возвращении на Родину не как исполнившей свой долг боевой единицы, а как постыдно изгоняемой шайки опасных для населения мародеров. На почве такого настроения зародилась мысль образования добровольческих частей, готовых взять на себя ту ответственную миссию, выполнение которой оказалось, к сожалению, не под силу всему русскому отряду в его целом.

Такова в общих чертах, в изображении отрядного комитета, картина жизни русского отряда во Франции со времени революции.

В своих заключениях этот орган высказывает Временному Правительству следующие выводы:

[147]

1) отрядный комитет отнюдь не считает русский отряд во Франции окончательно и безнадежно разложившимся. Он считает возможным, при некоторых условиях, его боевое возрождение.

2) Несмотря на несомненное общее желание вернуться на Родину, в некоторой части отряда существует уверенность, что русским войскам необходимо перед отъездом из Франции возстановить в глазах союзников свою репутацию, путем, хотя бы временного, выступления на сектор.

и 3) Часть отряда выражает полную готовность создать из своей среды добровольческий отряд, который возьмет на себя ответственную миссию боевого представительства России в рядах союзных армий.

Для характеристики дальнейших событий, ниже приводится подлинное содержание телеграмм французского генерала Combe, командовавшего 12-м Лиможским районом, которыми он уведомлял генеральный штаб о ходе действий русского отряда по усмирению Куртинцев.

16-го Сентября: в 10 часов 4 орудийных выстрела, выпущеных по русским мятежникам (sur les mutins russes).

Предварительно отряд должен был пройти особый курс обучения, который генерал Занкевич определил в 5-6 дней.

Он же 16-го Сентября: В результате четырех выстрелов из 75 мм. орудий по русским оказалось до 20-ти раненых. Стрельба была возобновлена в 14 часов. Очень редкие артиллерийские выстрелы будут производиться вплоть до ночи.

Он же 17-го Сентября: Ночь очень деятельная. - Пулеметный огонь верными войсками.

[148]

Два делегата прибыли в штаб русского отряда. Заявляют о большом количестве раненых. Сдалось 200 человек.

Он же 19-го Сентября: Русские мятежники окружены. - Ночь прошла спокойно. - До настоящего времени сдалось 8.383 человека. - Число подлежащих сдаче в дальнейшем очень незначительно.

Внешним результатом Куртинского действия явилось выделение из состава лагеря 380 человек-вожаков, которые были отправлены 22-го сентября на станцию Bourg-Lastic. Выделенные, по свидетельству французов, производили в общем благоприятное впечатлениe, и через некоторое время значительная их часть была возвращена в Куртинский лагерь; главари же безпорядков, в числе около 60-ти человек, по решению генерала Занкевича, были доставлены на Ilе d'Aix, где заключены под стражу.

В дальнейшем между обитателями лагерей La Courtine и du Courneau постепенно создалась тяга друг к другу, в конце концов почти сгладившая разницу в их первоначальных настроениях; вначале же между отдельными представителями этих настроений случались крупные столкновения, доходившие до кровавых побоищ.

Впрочем, часть Куртинских вожаков постепенно перебралась в нейтральную Швейцарию, где собрались в довольно большом числе в Лозанне. Оттуда они пытались воздействовать через прессу на общественное мнение, стараясь привлечь таковую на свою сторону разсказами о несправедливых, по их мнению, отношениях русского Временного Правительства и французских властей к их поведению.

Легко было расшифровать их большевистское настроение по фразе, которой они заканчивали свой разсказ: "Nous n'accusons pas le peuple francais qui souf-fre comme les autres". (Мы не обвиняем французский народ, который страдает, как и другие).

Ко времени осуществления мер, задуманных к выполнению против военных контингентов, содержав-

[149]

шихся в Куртинском лагере, окончательно выяснилась невозможность репатриации этих контингентов. Вследствие этого, французское правительство сочло своим долгом, особым письмом французского военного министра на имя генерала Занкевича, предупредить русское правительство, что в его распоряжении не остается иных средств как использование русских военных контингентов, выражающих желание покинуть фронт, в качестве тыловых рабочих, сообразно их специальностям и возможностям.

В этих целях 10-го декабря во Франции приступлено было к производству среди русских военных контингентов медицинского осмотра, для выяснения больных и неспособных к работе; после чего последовало распоряжение об опросе каждого из них, желает ли он перейти на положение добровольного рабочаго. Это было началом той меры, которая впоследствии, лишь несколько видоизмененная, получила наименование - "Tpияжа".

[150]