Я не сомневаюсь в том, что большинство из прочитавших эти воспоминания сочтут себя в праве упрекнуть или обвинить их автора в наиболее частом и существенном недостатке всех мемуарных писаний, а именно в умышленном выставлении самого себя, как заранее предвидевшего-де все то, что впоследствии произошло и подававшего-де самые умные, дельные и отвечавшие действительности предложения, советы и указания, при исполнении которых ничего не случилось-бы и все окончилось-бы вполне успешно и благополучно, В ответ на это, в данное время, после гибели в Петрограде имевшихся у меня документов и после смерти многих участников этих событий, я могу только честью своей заверить, что вся фактическая сторона событий этих тяжелых и памятных для меня дней изложена мной в самом строгом соответствии с действительностью, причем все то, в чем не сохранилось полной уверенности или в точности чего было хоть какое-нибудь сомнение. Мелкие погрешности могут быть только в детальной датировке времени, а что касается выводов, заключений и оценки, то это, конечно является чисто субъективным и не может не носить чисто личного характера. Все то, что докладывалось мной Командовавшему X армией в тяжкие дни 25 Января - 2 Февраля и так горячо, быть может, даже слишком горячо мной защищалось, никоим образом не представляло из себя ничего даже хоть сколько-нибудь экстраординарного, показывавшего какую то исключительную проницательность докладчика, или его особенное уменье разбираться в обстановке и находить наилучшие решения; все это было только самым простым и самым естественным результатом самого обыденного и обыкновенного исполнения нормальных обязанностей начальника штаба армии и самого простого немудрящего учета совершавшихся событий, выполнявшегося штабом армии в порядке установленной рутины, на основании получавшихся донесений и путем оценки положения армии по составленным схемам, разсчетам разстояний и т.п. Каждый генерал генерального штаба, не забывший элементарных оснований военной науки, знакомый со своими профессиональными обязанностями и сохранивший самую обыденную способность к правильному и незатемненному мышлению, должен был придти к тем же выводам и заключениям о положении X армии 25 января - 4 Февраля 1915 года, к каковым пришел тогда ее начальник штаба.

Вечером 25 Января в нашем распоряжении имелись вполне достаточные и определенные основания для серьезного подозрения об уже начавшейся операции сосредоточения немецких ударных групп на обеих флангах нашего непомерно растянутого и безрезервного фронта. 26 Января сделалось неоспоримой очевидностью начало обхода нашей армии по рецепту Шлиффеновских Канн, причем было совершенно ясно наше собственное бессилие парировать неприятельский маневр какими-нибудь решительными активными действиями, а отсюда на основании самых азбучных истин военной стратегии вытекало единственное возможное для нас решение немедленного и стремительного увода армии

[59]

из под занесенного над нею удара.

29-30 Января, по выяснении полного разгрома всей нашей Вержболовской группы казалось уже нe могло быть никаких сомнений в том, что этим создавалось весьма опасное положение для всей армии вообще, а для ее правофлангового XX корпуса, отошедшего в это время только на один переход, в особенности, и что в силу этого настоятельно требовалось решительное изменение в ранее принятом плане медленного и постепенного, шаг за шагом, отступления к среднему Неману. Простая схема нашего и немецкого расположения к вечеру 30 Января и разсчет разстояний от Вержболовского района до наших тыловых путей к Олите и Гродно ни на минуту не давали права сомневаться в том, что при дальнейшем развитии операции уже начавшейся на нашем правом фланге, немцы должны были предупредить нас на этих направлениях и что у нас у самих не было абсолютно никаких средств активно этому воспрепятствовать. Одновременно, ничто не позволяло нам питать себя розовыми иллюзиями, что группа немецких войск, уничтожившая наш правый фланг, должна была этим ограничиться и остановиться или быть оттянутой обратно, для какого-то другого назначения; напротив, протекшие уже шесть месяцев войны показывала самым непреложным образом, что крупные немецкие операции имели всегда очень важную цель и проводились до конца, с неослабевающей энергией и решительностью.

Самый обыкновенный учет всех этих обстоятельств должен был привести любого офицера генерального штаба, любого старшего начальника к тем же выводам и решениям, к каковым пришел и я, т.е. к невозможности продолжать отводить наши корпуса на Сейны-Гожу и на Сопоцкин-Гродно и к необходимости повернуть все отступление круто на юг и форсированными маршами увести армию за р. Бобр на общий фронт Осовец-Гродно. 19 лет службы в Генеральном штабе дали мне достаточную тренировку по основному отделу нашей штабной работы, т.е. по учету и по оценке соответственных данных и по выводу из них заключений и проэктируемых решений; в этом отношении я получил длительную и суровую практику за одиннадцать лет состояния начальником штаба Владивостокской крепости, когда на мою долю выпала ответственная обязанность разрабатывать, а затем и защищать многочисленные проэкты по усилению стратегической и фортификационной обороны, как самой крепости, так и всего Приамурского края.

[60]

Сознание важности возлагавшихся на меня тогда работ и вынесенное из опыта убеждение в возможности скоропалительных и мало продуманных решений наших верхов в отношении самых существенных военных вопросов, касавшихся крепости и округа, выработали во мне целую систему самого тщательного и придирчивого личного разбора, анализа и критики своих собственных докладов, проэктов и решений с целью заблаговременного обнаруживания наличия в них отдельных ошибок, слабых мест, недостатков в мотивировке и документации и каких-либо пропусков и внесения затем всех необходимых изменений, исправлений и дополнений.

Прежде чем такие доклады шли по начальству, вышеуказанная самоконтрольная операция повторялась мною над ними обыкновенно по нескольку раз, а это приучило меня к очень долгому и трудному их вынашиванию, а вместе с тем, и к самой горячей, а подчас и яростной их защите при дальнейшем их рассмотрении в высших инстанциях. Эту систему и эту привычку я принес с собой на войну; в соответствии с ними работал на должности генерал-квартирмейстера, они же руководили мной и на ответственном посту начальника штаба армии.

Весьма естественен, конечно, вопрос: а почему же генералы Сиверс Рузский, Бонч-Бруевич и др. думали и решали иначе?

Выше, в отделе "Некоторые вывода, размышления и заключения" я уже указывал, что генерал Сиверс оказался скованным с одной стороны навязчивой и непреодолимой идеей во что бы то ни стало сохранить за нами обладание занятой неприятельской территорией, а о другой -отсутствием способности самостоятельно, на свой риск и страх, принять на себя такое тяжелое, неприглядное и даже, как будто бы, позорное решение, как быстрое отступление целой армии, отступление без сопротивления, похожее по внешности на бегство и сопровождаемое видимой потерей всех прежних положительных результатов и успехов.

Он упрямо не желал покориться велениям грозно слагавшейся обстановки и упрямо цеплялся за надежду возможности поворота событий в нашу пользу: он все время торговался, так сказать, с судьбой, строил свои решения только на мелочах и случайностях, отвечавших его надеждам и слепо, упрямо отвергал и отметал главное и очевидное, коль скоро оно не сходилось о его желаниями или проектами, или им резко противоречило. При таких условиях не оставалось, да и не могло оставаться места " и возможности для уравновешенного аналитического разбора деталей и совокупности всех совершавшихся событий и для объективного учета всех условий слагавшейся обстановки, т.е. всего того, что раскрыло бы глаза Командовавшего X армией и направило бы его по верному пути. Что касается генералов Рузского и Бонч-Бруевича, то о них приходится говорить совокупно, ибо в те времена фактическим Главнокомандовавшим С. З. фронтом по оперативной части был достаточно всем известный и достаточно всеми презираемый и ненавидимый Бонч, великий визирь при совершенно выдохшемся Рузском, отдавшим все оперативные бразды правления в руки своей "Маскотты" /так он называл Бонч-Бруевича, приписывая ему все свои успехи на Австрийском фронте/ и утверждавшим все, что докладывалось ему этим пустопорожним и безграмотным в военном деле честолюбцем, захлебнувшемся в доставшейся ему власти и не знавшим ни удержа, ни предела в проявлении последней.

Несомненно, что в период немецкой операции против X армии, Сед-

[61]

лецкий оперативный узурпатор был всецело поглощен рожденным им планом повторения нашего первого вторжения в Восточную Пруссию, -мечтал доказать этим свою гениальность и в силу этого был слеп и глух ко всему, что происходило в это время на фронте генерала Сиверса и нарушало его проэкты и разсчеты. Сверх того, он был одним из наиболее ярких представителей тенденции пользоваться всеми успехами войск для собственного прославления, но никоим образом не вмешиваться в распоряжение такими операциями, которые грозили скверным концом.

Очевидно, что при такой обстановке и со стороны штаба фронта было безнадежно ожидать правильной оценки всех тех событий, которые начали совершаться в Восточной Пруссии в последнюю неделю Января 1915 года и опрокидывали все планы оперативного главы нашего фронта.

При полном засилии Бонч-Бруевича, фронтовое Главнокомандование оказалось безсильным сразу-же понять, что предполагавшаяся им наступательная операция двух армий была уже сорвана немцами и что нам надлежало немедленно же переключиться на новый план, воспользоваться многими слабыми местами немецкого нас тупления, произвести стремительную переброску частей XII армии и самим проделать с немцами полностью все то, что они хотели и успели частично проделать с нашей X армией. Для этого у нас были все шансы.

В эти дни судьба представила совершенно исключительный случай для удовлетворения честолюбия фактического Главнокомандовавшего С. З. фронтом, но у него не хватило способности это уразуметь и этим воспользоваться.

[62]