Катастрофа, происшедшая с X армией, имела огромнейшее значение для хода военных операций на всем русском фронте. Помимо прямой и полной потери двух пехотных дивизий /27 и 53/, частичного разгрома 5 дивизий /28, 29, 56, 57 и 73/ и гибели огромного количества вооружения, боевых и интендантских запасов, из наших рук была окончательно вырвана инициатива действий и с этого времени все операции С. З. фронта свелись к пассивной обороне или к отражению отдельных ударов, систематически наносившихся немцами.

Ввиду этого, должно быть интересно и поучительно посильное для нас исследование тех причин и обстоятельств, которые привели к разгрому X армии. Я, как бывший участник этих событий, считаю себя обязанным изложить свои личные выводы и заключения по этому вопросу, причем ставлю своим священнейшим долгом приложить все доступные человеку усилия, чтобы быть возможно менее субъективным в оценках и выводах.

Официально вся вина за третью Восточно-Прусскую катастрофу была возложена на Командовавшего X армией генерала Сиверса, подвергшегося за это такой тяжелой в военное время каре, как увольнение в отставку; по видимому, и я, начальник штаба армии, был признан в чем то виноватым, так как получил назначение на совершенно безцветную и третьестепенную должность генерала для поручений при Командовавшем I армией.

В чем заключалась моя вина мне тогда никто не объявил и не сказал, да, думаю, по сущности и не мог сказать, ибо с формальной точки зрения в течении этих тяжелых двух недель весь штаб армии честно, самоотверженно и добросовестно нес свои служебные обязанности и достаточно удовлетворительно исполнял свою оперативную, разведывательную и административную работу в очень тяжелой и нервной обста-

[49]

новке нашего отступления; все распоряжения по армии и все донесения штабу фронта делались своевременно и вполне грамотно; весь матерьял, необходимый для Командовавшего армией и его решений представлялся ему во время в надлежащей полноте, и обработке. Конечно, мне могли, а, быть может, и должны были поставить в вину мое резкое, а в последнее время и открытое расхождение с моим прямым начальником, излишнюю самостоятельность в отдаче некоторых распоряжений и слишком упорное и непримиримое отстаивание своих выводов и взглядов.

Быть может, в условиях нашей действительности и всего сложившегося уклада нашей службы, я и подлежал осуждению и соответственной каре, но сам я никогда не считал себя виновным в проявленном в эти дни самостоятельном отношении к планам и решениям своего Командовавшего армией и своего штаба фронта; я признавал это своим неотъемлемым долгом, исполнением присяги, обязанностью и правом занимавшегося мной положения.

Наоборот, после всего совершившегося, при разборе своей деятельности я тяжело и больно сознавал свою большую виновность в том, что был черезчур одержанным и недостаточно решительным и не пошел напролом; я сурово упрекал себя за то, что остался рабом вкоренившейся служебной этики и оказался неспособным возвыситься до крайних решений, требовавшихся совершенно исключительной обстановкой и грозностью совершавшихся событий.

Несколько раз я очень близко подходил к тому, чтобы окончательно и безповоротно закинуться, бросить свой протест на разсмотрение и решение Главнокомандовавшего фронтом и даже самой Ставки и кричать во весь голос об опасности грозившей армии, а с нею и всему С. З. фронту, но в самые последние минуты не хватало и не хватило решимости привести все это в исполнение...... и написанные и лично мной зашифрованные телеграммы на имя генералов Рузского и Данилова остались непосланными.

По вкоренившейся рутине, по привычному долгу подчиненности и по усвоенному принципу лойальности к своему прямому начальнику такая отчаянная и экстраординарная аппеляция через голову последнего представлялось тогда чем-то недопустимым, выходящим за пределы возможного, близким к доносу.

Я не смог порвать эти цепи и в этом-то, несомненно, была моя главная и большая вина.

Положениe армии, обходимой с обоих флангов и безсильной этому противостоять, было так ясно и очевидно, нависшая над ней угроза была так велика в могла быть чреватой такими гибельными последствиями, а все распоряжения по армии и по фронту в моем представлении настолько несоответствовали обстановке и настолько вели армию к неизбежной катастрофе, что по совокупности всех этих данных, я был обязан сделать все возможное и невозможное, сломать все субординационные и дисциплинарные перегородки, нарушить все основы нормальной служебной этики и совершить при обычных условиях недопустимое, но заставить все командные верхи до Ставки включительно, слышать мой голос, тревожно вглядеться и вдуматься в положение нашей армии и или спешно и решительно сделать все необходимое для ее выручки... или меня немедленно же убрать о должности начальника штаба и беспощадно экзекуцировать.

Действительность поставила передо мной необычные и, казалось, непреодолимые барьеры; я должен был их взять, но силы на это не хватило. Теперь, конечно, было бы трудно и безполезно гадать, что могло бы выйти из такого чрезвычайного обращения к старшим

[50]

инстанциям и могло ли оно вообще принести какую-либо реальную пользу при тогдашнем составе фронтового командования и Ставки, но в те времена и это не должно было служить препятствием или оправданием. Три раза я был обязан не останавливаться ни перед чем: 26-го в Маргграбово, когда было принято общее решение о действиях нашей армии, 31 в Сувалках при решении вопроса о направлении дальнейшего отхода XX корпуса и того-же 31-го в Сувалках по отношению к побуждению штаба фронта отдать распоряжение о занятии Гродненских передовых позиций его распоряжением и посланными им войсками.

В последнем случае баррьер был, быть может, наиболее легкий, так как тогда я имел еще условную возможность обратиться непосредственно в штаб фронта, не нарушая при этом какого-либо прямого запрещения Командовавшего армией в то время он только считал это занятие несущественным и не желал сам обращаться по этому поводу к Главнокомандовавшему, так как-ему уже дважды было указано, что в распоряжении фронта никаких резервов и свободных войск не было.

При таких условиях мне надлежало взять все дальнейшее на себя и на свою ответственность, и еще раз самым настойчивым и даже бурным образом попытаться раскрыть глаза фронта и доказать ему, что сама X армия была не в состоянии что-либо выделить и своевременно передвинуть к Сопоцкину для предупреждения там немцев и для занятия передовых крепостных позиций на фронте Сопоцкин-Голынка и для обезпечения концевых участков тыловых путей наших корпусов. Надо было идти на все, чтобы заставить штаб фронта принять необходимые меры и вырвать у него соответственные распоряжения.

На несчастье, я в это время был всецело поглощен борьбой за направление отхода XX корпуса на юг и не проявил должной решительности по вопросу об обеспечении Сопоцкина и в этом, несомненно, была моя немалая вина.

Главная ответственность за разгром X армии и наиболее тяжкая кара легли на Командовавшего ею генерала Сиверса.

Надо заметить, что в нормальных условиях генерал Сиверс был очень хорошим начальником; он был сурово добросовестен в исполнении всех лежавших на нем обязанностей, работая очень методично, спокойно и рассудительно, с отчетливостью старого преподавателя тактики, производил впечатление очень самостоятельного, уравновешенного и решительного человека; при общей сухости характера был очень заботлив к войскам, постоянно тревожился их нуждами и тяготами, всячески старался им помогать и не налагать на них ничего излишнего и показного, но все эти положительные качества оказались малодейственными в той обстановке, в которую наша армия попала в конце Января.

[51]

В самые решительные для нас дни 26-27 Января у генерала Сиверса не хватило главного: способности принять на себя чрезвычайно серьезную и тяжелую ответственность и самостоятельно отдать приказ о немедленном отступлении всей армии на восток. Его обычная рассудительность оказалась безсильной победить внезапно овладевшую им навязчивую идею о невозможности для нас добровольно очистить занятую нами часть Восточной Пруссии и этим открыто признать превосходство вражеских сил и планов и нашу неспособность им противостоять.

Под напором такого убеждения он, несомненно, потерял способность правильной оценки всей стратегической обстановки, создавшейся на фронте нашей армии и не представлявшей нам никакого иного исхода, кроме стремительного уклонения нашего непомерно растянутого и совершенно безрезервного расположения из под нависшей над ним угрозы двойного обхода непреодолимыми для нас силами неприятеля.

Поставленный совершенно неожиданно перед необходимостью принять решение, неразрывно связанное о отходом нашей армии с вражеской территории, генерал Сиверс забыл все свои предидущие опасения о возможности повторения с нами того-же самого, что случилось в Августе 1914 года с армиями Самсонова и Ренненкампфа, и о чем он неоднократно говорил со мною и о чем предупреждал генерала Рузского после того, как в Декабре у нас взяли XXII корпус и этим лишили возможности иметь хоть какой-нибудь армейский резерв.

Он сразу с каким-то непонятным упорством сделался слепым и глухим по отношению ко всему, что происходило на нашем правом фланге, и упрямо цеплялся за самые ничтожные предлоги и мелочи, поддерживавшие его надежду на то, что вся неприятельская операция была только маневром для оттяжки наших сил с Привислинского фронта, на котором, по его убеждению, немцы готовили самый решительный против нас удар.

В эти дни у генерала Сиверса не оказалось способности говорить с Главнокомандованием С. З. фронта таким языком, которого требовала огромная серьезность создавшейся обстановки и, не считаясь с планами и фантазиями генерала Бонч-Бруевича, сказать генералу Рузскому всю правду во всей ее тягостной неприглядности, нарисовать всю грозность положения армии и самую повелительную необходимость принятия исключительно решительных и спешных мер для парирования немецкого маневра средствами фронта.

У меня не было и не могло быть никаких сомнений, что если бы в конце Января 1915 года нашей X армией командовал бы генерал Флуг, то он сам, никого не спрашивая, сразу же отдал приказ об отходе армии на восток, так как спокойной и рассудительной оценке нашего тогда положения никакого иного решения быть не могло.

Этим была бы избегнута тяжелая катострофа, постигшая нашу армию и при внешнем неприятельском успехе, связанном с возвращением обратно временно занимавшейся нами немецкой территории, нами была бы одержана крупная стратегическая победа, ибо были бы сведены на нет все планы Немецкого Главнокомандования, вызвавшие сосредоточение в

Восточной Пруссии двух армий силой до 8,5 корпусов и в случае нашего своевременного отступления обратившиеся бы в удар по воздуху.

[52]

Генерала Сиверса обвинили и покарали - он командовал X армией и ответил полностью за постигшую ее катастрофу.

Следователем, судьею и экзекутором явился Главнокомандовавший С. З. фронтом Генерал-Адьютант Рузский, фактически несравненно более виновный в разгроме нашей армии и в том, что начатая против нее операция не была обращена в самое решительное поражение VIII, а, быть может, и X немецких армий.

Ведь все самые подробные данные о положении наших корпусов и дивизий и об обнаруженных против них неприятельских силах были отлично и своевременно известны оперативному отделу штаба фронта, и, если Командовавший X армией, генерал от инфантерии Сиверс, в силу своей большей близости и прикосновенности к происходившим у него событиям или по каким либо другим причинам личного свойства, не мог или не умел правильно разобраться во всей обстановке и этим привел армию к катастрофе, то что-же мешало фронтовому Главнокомандованию, спокойно сидевшему в это время в Седлеце, заметить и учесть своевременно все сделанные недосмотры и ошибки и своими приказами немедленно-же исправить все то, что было упущено или неправильно решено и распоряжено в Маргграбове? Штаб фронта знал своевременно и доподлинно, что на наш левый фланг вышло от 3 до 4 немецких дивизий, а на правом фланге имелись вполне достаточные данные для заключения о более чем вероятном обходе его тремя немецкими корпусами. Эти сведения не могли оставлять сомнений в том, какая опасная для X армии операция была начата против нее неприятелем.

Затем, штабу фронта было отлично известно, что на всем 170 верстном фронте X армии не имелось ни одного батальона в резерве, и что

[53]

следовательно, в руках генерала Сиверса не было ни малейшей возможности встретить немецкий обход соответственным контр-маневром, т.е. активными действиями своего резерва против обходящего неприятеля.

При таких условиях само фронтовое Главнокомандование обязано было трезво оценить всю опасность положения X армии, взять на себя руководство и ответственность и само приказать генералу Сиверсу не-медленно и со всей поспешностью увести его растянутые и безрезервные корпуса из под уже неотвратимого и неостановимого и в высокой степени опасного флангового удара, и не считаться при этом уже ни с чем другим, кроме избавления целой армии от нависшей над ней и неоспоримой угрозы двойного обхода.

Если у генерала Сиверса не нашлось решимости произнести сакраментальное слово отступление и отдать соответственные распоряжения, то Главнокомандовавший фронтом был обязан это сделать.

Мало того, у фронтового Главнокомандования, а при его бездействии, и у Ставки, имелась счастливая возможность жестоко наказать немцев за начатый ими дерзкий маневр и с лихвой расплатиться за Сольдау.

Ведь, в то время, когда правофланговые немецкие корпуса самым нахальным образом ломились в обход Лыка и на прорыв у Райгрода, в их тылу, в нескольких переходах к юго-западу была сосредоточена XII армия генерала Плеве и этим для нас слагалась совершенно исключительно благоприятная обстановка для выполнения очень красиво-го и решительного контр-маневра и полного разгрома всей группы генерала Лицмана, вклинившейся в это время между непроходимыми болотами р. Бобра и надежно-устойчивым фронтом III Сибирского корпуса и находящейся в это время в форменном мешке. /См. схему V и IX/.

[54]

С 26 Января штаб фронта имел достаточно времени для того, чтобы быстро перебросить несколько дивизий в Осовец и Ломжу, после чего простым наступлением на северо-восток отрезать пути отхода всему правому флангу VIII немецкой армии и подвергнуть его полному окружению. Для противодействия этому маневру у немцев не имелось никаких средств; район между Лыком и Мазурскими озерами был прикрыт слабым кордоном ландвера и ландштурма, против которых можно было бросить многочисленную конницу XII армии; на наше несчастье, фронтовое Главнокомандование совершенно не разбиралось в обстановке, не учитывало положения X армии, не умело оценить дерзости немецкого наступления и возможности нанесения неприятелю жестокого и трудно отразимого удара и продолжало носиться с прежними, ныне уже потерявшими всякое значение проектами о будущем вторжении в Восточную Пруссию с юга и с востока.

Ныне, спустя почти двадцать лет, уже в порядке чисто теоретического исследования было бы все-же весьма интересно и поучительно разобраться в возможных последствиях наступления нашей XII армии в общем направлении на Лык и в влиянии такого маневра на судьбу группы Лицмана, а затем и на положение корпусов X немецкой армии, обходивших наш правый фланг и далеко зарвавшихся уже на восток. Фронтовое Главнокомандование осталось совершенно равнодушным и к тому, что происходило в нашем III корпусе и, повидимому, считало, что все это было делом только одного генерала Сиверса, а штаба фронта совершенно не касалось; не расшевелилось оно и 29-30 Января, когда выяснилось совершенно определенно, что правый фланг X армии и всего С. З. фронта был разгромлен и что для немецких корпусов, учинивших этот разгром, был открыт прямой и безпрепятственный путь для развития глубокого обхода во фланг и в тыл наших корпусов, отходивших к среднему Неману и Гродно.

При посещении штаба фронта в Декабре 1914 года я имел возможность любоваться огромными и очень подробными схемами нашего и неприятельского расположения, украшавшими стены кабинетов Главнокомандовавшего, генерал-квартирмейстера и оперативной части; казалось бы, что при наличии таких схем, весьма ясно изображавших положение на правом фланге X армии к вечеру 29 и 30 Января, достаточно было только простого внимательного на них взгляда, чтобы прийти к единственно возможному заключению о чрезвычайно опасном положении всей X армии и о необходимости немедленного и категорического приказа генералу Сиверсу уводить оставшиеся корпуса не к Неману, как тот приказывал, а за Бобр и к Гродно, и о такой же необходимости переброски фронтовых и ставенных резервов к Олите и Гродно для обеспечения этих районов.

Штаб фронта не мог не знать, что гарнизон Гродно состоял из нескольких ополченских дружин, вооруженных берданками, и в силу этого не мог воспрепятствовать немцам занять передовые крепостные позиции на фронте Сопоцкин, Голынка и, пользуясь ими, не допустить прямой отход, наших корпусов на Гродно; одновременно штабу фронта было известно, что все войска X армии были втянуты в бой и в распоряжении Командовавшего армией не было ни одной роты резерва.

Казалось бы, что при таких условиях старшое командование само было обязано разобраться в обстановке, учесть все возможные последствия предупреждения нас немцами в районе Гродненских передовых позиций и немедленно же принять срочные и решительные меры по пред-

[55]

отвращению такой опасности, для чего было вполне достаточно присылки в Гродно одной пехотной дивизии.

Вместо этого, Главнокомандовавший и старшие чины его оперативного штаба, или придавливали нашего Командовавшего самыми абсурдными и совершенно неисполнимыми приказами, или занимались подачей ему разных советов, иногда даже анекдотического содержания, но не пошевелили ни мозгами, ни пальцем, чтобы ему действительно помочь, и спохватись только тогда, когда уже было совсем поздно и когда все принятые ими меры, своевременно упущенные и не выполненные, оказались безсильными предотвратить совершившуюся уже катастрофу.

В эти скорбные дни с X армией повторилось, до некоторой степени тоже самое, что произошло в той-же Восточной Пруссии пять месяцев тому назад с I армией генерала Ренненкампфа.

Тогда немцы выполнили глубокий обход левого фланга I армии, командовавший которой, подобно нашему генералу Сиверсу, тоже хватался за всякую авоську, тоже пытался сохранить за собой владение Восточной Пруссией, тоже упрямо не желал считаться с самыми очевидными доказательствами грозившей ему опасности, тоже ни за что не хотел самостоятельно отдать приказа об отступлении тоже не обращал внимания на доклады своего начальника штаба, указывавшего на необходимость отступления.

Тогда штаб фронта, хотя и с большим опозданием, все же учел и оценил опасное положение I армии, но оказался неспособным сразу же принять на себя внешнюю, так сказать, ответственность за решение и приказать генералу Ренненкампфу немедленно-же вывести его армию из под грозившего ей удара, для противодействия которому других, более активных мер в это время не имелось ни в I армии, ни в распоряжении фронта.

Вместо приказа, Главнокомандовавший тогда С. З. фронтом, генерал Жилинский счел возможным ограничиваться сначала одними только "советами", "обращениями внимания" и приказал отступать только тогда, когда катастрофа совсем уже нависла над армией генерала Ренненкампфа; только выносливость войск и доблесть наших аррьергардов спасли тогда I армию от судьбы армии Самсонова.

В Январе 1915 года X армия попала в сравнительно худшее положение, ибо чуть ли не до самого конца всей третьей Восточно-Прусской катастрофы, ни генерал Рузский, ни его оперативные помощники не смогли разобраться в том, что так ясно и отчетливо совершалось на фронте X армии и только на четвертый день отделались условным разрешением генералу Сиверсу распоряжаться в зависимости от слагавшейся обстановки, после чего умыли руки и предоставили событиям совершаться по воле рока и немцев, а генералу Сиверсу выкарабкиваться из его отчаянного положения собственными средствами и за собственную ответственность.

[56]

В данном случае, во всех распоряжениях Главнокомандования С. З. фронтом по отношению к X армии, повторилась уже достаточно ясно обнаружившаяся о самого начала войны тенденция многих наших командных верхов относить на свой личный счет результаты всех достигнутых боевых успехов и очень решительно и безаппеляционно валить вниз на подчиненных всю вину за неудачи и поражения, не разбираясь совершенно в их причинах. Эта тенденция, повидимому, и родила боязнь некоторых высоких штабов "вмешиваться" в ход таких операций, которые грозили тяжелыми или гибельными последствиями и которые в случае такого вмешательства требовали принятия на себя и полной ответственности за сделанные распоряжения.

В период успешных действий нашей армии еще при командовании ею генерала Флуга, а затем и во время нашего вторжения в Восточную Пруссию, штаб фронта непрерывно вмешивался в наши распоряжения там, где этого вовсе не требовалось, заливал нас потоками самых мелких указаний, лез во все мелочи, учил, наставлял и пытался всячески подчеркнуть свое мудрое руководительство,... одним словом делал все, чтобы показать, что и "они пахали".

За то, во времена тяжелых испытаний, неудач и заминок того же периода от этого вмешательства и руководительства не оставалось и следа; наоборот, тогда надо было сделать очень много усилий чтобы добиться от штаба фронта каких-либо решений или указаний по самым важным вопросам его неоспоримой компетенции, раз эти указания или решения были связаны с возможностью последующей соприкосновенности с нашими неудачными и невыигрышными операциями.

Так было и с Командовавшим X армией, когда началась третья Восточно-Прусская операция немецкого Главнокомандования; его оставили распоряжаться за его риск и ответственность, не оказали ему должной и своевременной помощи, долгое время связывали ему руки, своими приказами задерживали отход армии, стараясь остановить ее на разных фантастических рубежах, всячески насиловали волю Командовавшего армией, своим вмешательством и подсказками затемняли ему возможность спокойного и рассудительного понимания развертывавшихся событий, а затем, когда размеры уже совершившейся катастрофы стали совершенно очевидными, то поспешили сделать несколько запоздалых распоряжений, неизбежно и срочно необходимых для того, чтобы не дать дальнейшего развития уже совершившемуся разгрому X армии... после чего и направили всю свою энергию для розыска виновных. Последних нашли, покарали, отдали на пропятие, а сами остались чистыми и непричастными к такому непростому делу.

Вообще же, все события, совершившиеся при отступлении X армии из Восточной Пруссии в дни 20 Января - 8 Февраля, дали яркие примеры прискорбных последствий всей общей системы подготовки наших старших начальников по отделу исполнения ими обязанностей военного времени.

[57]

В периоды успехов и в более или менее нормальной обстановке недостатки такой подготовки или не сказывались вообще, покрываясь общими хорошими результатами, или на них не обращали внимания. Но зато при затяжных кризисах и в тяжелые времена они не раз обнаруживались во всем своем объеме и значении и были несомненной причиной проявленной нами неспособности умело выходить из тяжелых и скверных боевых положений, причем не раз мы спаслись от очень больших и гибельных катастроф только исключительной доблестью и тягучестью наших войск.

Вся обстановка нашей службы мирного времени частью вовсе не допускала, частью весьма не поощряла проявления и развития сильных и самостоятельных характеров; наоборот, она всячески способствовала созданию и преуспеянию широко распространенного у нас типа старших начальников, натренированных в атмосфере самого безпрекословного послушания, изощренной приспособляемости к требованиям, взглядам, фантазиям и пунктикам своего высшего командного этажа и привыкших быть сугубо осторожными по части высказывания собственного мнения или проявления собственной инициативы в таких отделах своей деятельности, которые могли или не понравиться вверху, или не совпадали со вкусами старшего начальства, или требовали принятия самостоятельных и смелых решений, в той или иной степени рискованных и возлагавших сверхсметную, так сказать, ответственность.

В мирное время в военной литературе и кое-где в Уставах и Инструкциях у нас было написано не мало по поводу большого значения личной инициативы, или, как у нас любили говорить, собственного почина, но реальная действительность учила нас самым наглядным образом и в конце концов приучила быть очень осмотрительными и осторожными по части проявления этого качества, вкоренила в нас из жизненной и служебной практики почерпнутое убеждение, что было гораздо спокойнее, безопаснее и персонально выгоднее не пускаться в бурное море, разных случайностей, не рисковать, не брать на себя лишней ответственности, не попадать в разряд "безпокойных", не обременять себя сверхштатными тяготами и заботами, а благомерно плыть по тихому течению, умело отыскивая кильватерную струю очередного командного корабля и старательным исполнением обычного, нормального цикла своих обязанностей быть навсегда огражденным от всяких служебных неприятностей.

Благодаря этому, мы и вышли на войну с таким старшим командным составом, среди которого было множество лиц высокой воинской доблести и с самым блестящим стажем мирного времени, но было сравнительно очень мало начальников с сильным самостоятельным характером, с настоящим гражданским мужеством и с достаточно развитой способностью безтрепетного и сознательного принятия на свою единоличную и неограниченную по размерам ответственность самых смелых и самых рискованных, но требовавшихся обстановкой и интересами общего дела, решений, не считаясь при этом с своей личной судьбой и со всеми последствиями, которыми эти решения могли бы грозить в случае неудачи или неуспеха.

А между тем, война вообще, а тяжелые боевые кризисы и катастрофы в особенности, требовали старших начальников как раз той категории, которой мы были так бедны.

За это мы и заплатили тем, что произошло в нашими армиями и в Восточной Пруссии, и в Галиции, и на Завислинском театре военных действий.

[58]

Высочайшая доблесть наших войск и их, неимеющая себе равной, тягучесть, не могли компенсировать недостатков старшего командования.

[59]