Все 31 Января прошло в безплодных попытках убедить командовавшего армией в необходимости повернуть отход корпусов на юг и юго-восток и форсированными маршами уйти за Бобр и к Гродно. С каждым часом мне становилось все труднее и все неприятнее докладывать одно и тоже, тем более, что это стало вызывать открытое раздражение моего начальства и частые намеки на мой излишний и необоснованный пессимизм. Два раза я был уже почти готов сломать все иерархические и дисциплинарные барьеры и обратиться непосредственно к Главнокомандовавшему фронтом и даже к Начальнику штаба Верховного Главнокомандовавшего, и таким острым нарушением порядка подчиненности заставить их обратить внимание на опаснейшее положение нашей армии... но в последние минуты не хватало решимости привести это в исполнение - и уже написанные доклады и телеграммы не были отправлены по назначению; останавливало не опасение связанной с этим ответственности, а боязнь сделать что-то близкое к доносу и к нарушению своих этических обязанностей по отношению к своему прямому начальнику.

31 Января штаб армии переезжал в Гродно и я должен был отправиться первым перекатом в Августов; перед отъездом у меня произошел еще раз горячий 3-й спор о генералом Сиверсом по вопросу о направлении дальнейшего отхода наших корпусов.

Я считал, что решение Командовавшего армией вести XX корпус на Сейны было в данное время уже неосуществимо вследствие более чем вероятного предупреждения нас там немцами, и в силу этого предлагал такой способ нашего дальнейшего отступления, при коем XXVI корпус самыми форсированными переходами вытягивался за Бобр и шел к Гродно, а III Сибирский и XX корпуса, сомкнувшись внутренними флангами отходили на Штабин и Липск, причем XX корпус шел сначала прямо на юг на Августов, а потом по Гродненскому шоссе с сильным боковым авангардом в направлении Махарце-Сопоцкин.

В моем представлении это был единственный способ вывода армии из создавшегося положения, но мои соображения опять не были одобрены

[35]

Командовавшим армией, - XX корпусу было повторено приказание отходить по дороге через Сейны. В это время в Сувалки прибыл командир XX корпуса, генерал Булгаков, и вместе со старшими чинами штаба явился в штаб армии для представления генералу Сиверсу и получения дальнейших приказаний. После этого представления и подтверждения Командовавшим армией его приказа об отходе XX корпуса в таком направлении, которое по моему непоколебимому убеждению только еще глубже загоняло его в немецкий обходный мешок, я, потеряв всякую надежду на возможность изменить решение генерала Сиверса, признал себя обязанным высказать непосредственно командиру XX корпуса свой взгляд на его положение.

Для этого, перед отъездом из штаба армии генерала Булгакова, я пригласил его в свою комнату вместе с бывшим с ним начальником штаба корпуса, генералом Шемякиным и инспектором артиллерии генералом Шрейдером, и изложил им всю обстановку на фронте армии вообще, а на правом фланге в особенности, с самым решительным заключением, что в данное время отход XX корпуса по направлению на Сейны - Копциово - Друскеники являлся уже совершенно невыполнимым и приводил его к неизбежному окружению с трех сторон и к загону в Августовские леса.

Затем, предупредив Булгакова, что говорил с ним не как начальник штаба армии, а как его соратник и как прежний сослуживец по гвардейской артиллерии, высказал ему, что, по моему ничем непоколебимому убеждению, единственным решением для благополучного выхода его корпуса из создавшегося положения было неисполнение только что отданного ему приказа по армии и движение не на восток на Сейны, а на юг и юго-восток на Августов и Липск. Я напомнил ему, что через несколько часов Командовавший армией отправлялся в Гродно и связь с ним временно прерывалась, а в это время всякий командир корпуса получал законное право принять любое решение, вызванное изменившейся обстановкой и признававшееся им необходимым, с последующим затем донесением по команде и с уведомлением соседних корпусов. Я объяснил ему по карте, что предлагавшееся мной законное самоуправство в изменении направления отхода его корпуса никоим образом не нарушало интересов всей армии в направлении на восток, так как там наших войск не было, а могли быть только немцы, а что касалось захвата чужих дорог, связанного с отходом на юг и юго-восток, то имелась прямая телеграфная связь с генералом Радкевичем, объединявшим командование XXVI и III Сибирским корпусами, а потому и Представлялась полная возможность немедленно-же сговориться с ним о распределении путей, каковых имелось вполне достаточно для движения в южном направлении всех трех корпусов и для последующего затем их перехода на левый берег реки Бобра.

В случае принятия такого решения являлось крайне необходимым освободиться от излишней артиллерии и обозов, которые должны были только замедлить движение части корпуса по лесным дорогам, находившимся в это время в отчаянно скверном состоянии; по моему

[36]

мнению, для этого надлежало немедленно-же отправить всю лишнюю артиллерию по отличному и широкому шоссе на Августов и Липск, в данное время совершенно свободному, вести ее во взводных колоннах переменными аллюрами, а в прикрытие к ней дать пехотные части с пулеметами, посаженные на обозные двуколки, беспощадно освобожденные от всякого груза.

Подробности исполнения сего отхода могли быть выработаны по соглашению с генералом Радкевичем, который при смычке с ним XX корпуса получал возможность вытянуть с боевого фронта XXVI корпус и бросить его самыми форсированными переходами по обоим берегам р. Бобра к кр. Гродно для занятия крепостных передовых позиций левого берега в районе Липска.

В заключение я еще раз повторил свое глубочайшее убеждение, что движение на Сейны-Копциово приводило корпус в положение окружения с трех сторон и что единственным исходом могло быть только отступление на юг и на юго-восток в общем направлении на Липск.

Генерал Булгаков и его спутники были, повидимому, весьма озадачены сделанными им сообщениями и поданным советом, несомненно, самого необычайного содержания они не сказали ни слова, простились и, как выяснилось впоследствии, отправились со штабом корпуса по дороге на Сейны, т.е. так, как было приказано Командовавшим армией. Правда, перед отъездом из Сувалок генерал Булгаков сделал попытку отправить часть своей артиллерии по шоссе Августов -Липск, но сейчас же был вынужден отменить это распоряжение, так как получил приказ генерала Сиверса задержать свой XX корпус в районе Сувалок ввиду того, что на правом фланге соседнего XXVI корпуса у дер. Юзефова произошла какая то временная заминка. Поздно ночью на I Февраля, вскоре после прибытия всего штаба армии в Гродно, при обсуждении срочных директивных распоряжений командирам наших корпусов, произошло самое решительное столкновение между мной и Командовавшим армией.

В это время мы уже имели донесение генерала Булгакова о том, что Сейны оказались занятыми немецкой пехотой и что штаб корпуса, следовавший в этом направлении, был вынужден вернуться обратно в Сувалки, причем потерял свою корпусную станцию искрового телеграфа, чем и лишился наиболее надежного и непрерывного средства связи.

Появление немцев у г. Сейны уничтожало дальнейшую возможность сомнений, куда направлялись и где находились немецкие войска, обо-

[37]

шедшие и разгромившие III корпус. Конечно, при полном бездействии нашей неизвестно куда пропавшей конницы и при потере всякого соприкосновения с неприятелем, у нас не было никаких документальных сведений о составе и распределении действовавших здесь немецких войск и о точном направлении их движений, но вместе с тем, ничто не давало нам права сомневаться в полной вероятности нахождения за нашим правым флангом весьма значительных сил./схема VI/. Ввиду этого, я считал своим долгом еще раз и самым горячим образом отстаивать необходимость отдачи приказа о немедленном отходе XX корпуса прямо на юг на Августов и Липск и о безостановочном форсированном движении всех корпусов на левый берег Бобра для занятия оборонительного положения от Гродно до Штабинской переправы.

Мое предложение подкреплялось полученным в это время телеграфным ходатайством самого генерала Булгакова, просившего дать ему разрешения отходить на Августов. К большому прискорбию, обсуждение и составление очередного приказа по армии происходили на этот раз не в кабинете Командовавшего армией, а в общем зале, в присутствии и при участии некольких старших офицеров генерального штаба. Еще в Сувалках я заметил, что за время моего полуторадневного отсутствия из штаба армии, генерал Сиверс приобрел склонность искать поддержки своих решений среди чинов генерал-квартирмейстерской части, а иногда и прямо противопоставлять мне мнения и взгляды моих подчиненных, согласных с ним, а не со мною.

Все это, конечно, меня очень нервировало и раздражало, а в эту ночь было особенно больно и невыносимо, так как в моем убеждении теперь от того или иного решения генерала Сиверса зависела окончательная судьба не только XX корпуса, но и всей нашей армии.

[38]

Я очень горячо и нервно защищал свои соображения и свой проэкт решения, но когда он был окончательно отвергнут и Командовавший армией приступил лично к письменному изложению ответа генералу Булгакову и очередного приказа по армии, то я совершенно сорвался в нарезов, тут же при всех обратился к генералу Сиверсу с ходатайством о немедленном отчислении от должности и отправке в строй, а затем в резкой и категорической форме заявил, что приказа по армии, ведущего XX корпус на явную гибель, я своей подписью не скреплю.

После этой вспышки я ушел в свою комнату, отказался еще раз скрепить принесенный мне и уже подписанный генералом Сиверсом приказ, а когда узнал, что генералу Булгакову было категорически приказано двигаться на Махарце, Сопоцкин и Гожу, то опять не мог примириться с этим и сдержаться, и сейчас-же написал и отправил ему телеграмму с повторением совета идти обязательно к Августову,

Bce это произвело на меня самое тяжелое и угнетающее нравственное впечатление; с одной стороны, я вполне сознавал недопустимость и антидисциплинарность своего заявления, но вместе с тем, не мог оставаться равнодушным свидетелем, и даже участником состоявшегося решения своего начальника.

В 1919 году Н. П. Щербаков разсказал мне, что при посещении им в 1915 году штаба X армии и при разговорах там о причинах гибели XX корпуса он слышал от некоторых офицеров штаба, что при последнем решении о направлении отхода этого корпуса на Сопоцкин, генерал Сиверс перепутал в своем представлении г. Сейны, лежащий на дороге Сувалки - Копциово - Сопоцкин с г. Симно, находящимся в 30 верстах к с. вост. на дороге Сувалки - Олита. По этой версии генерал Сиверс был почему-то убежден, что 31 Января немцы заняли не г. Сейны, а г. Симно и что в силу этого XX корпус имел еще время пройти через Августовский лес и предупредить неприятеля у Сопоцкина. Этим, яко-бы, и объяснялось то упорство, с которым он настаивал на движении XX корпуса сначала на Сейны, а потом на Махарце -Сопоцкин.

С одной стороны трудно себе представить, чтобы генерал Сиверс, долго служивший в Виленском округе и бывший начальником штаба этого округа, мог сделать такую ошибку, тем более непонятную, что все время в его распоряжении имелись схемы нашего и неприятельского расположения. Но с другой стороны, не невозможно, что он действительно мог слишком уверенно положиться на свою память и знание местности, сразу же ошибиться и смешать два похожие друг на друга названия и поддаться непроверенному влиянию неверно воспринятого,

[39]

сразу же вкоренившегося убеждения, подходившего, тем более, к его желаниям, ведь действительно, если бы 31 Января немцы дошли бы только до Симно, то при форсированном движении через Августовский лес XX корпус несомненно мог бы достигнуть Сопоцкина раньше неприятеля.

На следующее утро я обратился к Командовавшему армией с формальной просьбой разрешить мне передать генералу Шокорову исполнение обязанностей начальника штаба, а самому отправиться в распоряжение командира III Сибирского корпуса; такую просьбу я мотивировал тем, что признавал совершенно для себя недопустимым самую возможность повторения того, что было сделано мной накануне, но в тоже время я был совершенно неспособен быть молчаливым свидетелем таких решений, которые по моему глубокому и непреоборимому убеждению были опасны для армии.

В ответ на мою просьбу Сиверс в очень мягкой форме вновь упрекнул меня в склонности излишне преувеличивать опасность и всегда искать каких-то особенных крайностей, а затем всячески старался убедить меня, что он очень ценил мою работу и способность высказывать и защищать свои мнения и убеждения, а потому и не находил ни возможности, ни надобности дать свое согласие на освобождение меня от должности начальника штаба.

Вскоре по прибытии в Гродно мы узнали, наконец, о местонахождении нашей неизвестно куда пропавшей конницы и узнали, притом, не непосредственно от ее начальника, генерала Леонтовича, а из переданного нам сообщения Ставки о получении ею донесения этого генерала о том, что он-де прибыл в Олиту и занялся там эвакуацией военных складов, сосредоточенных в этом пункте.

Сейчас-же в Олиту была послана телеграмма с приказом немедленно же выбросить весь конный отряд на левый берег Немана, пробиться к XX корпусу, прикрыть пути его отхода на Гродно и энергично действовать против немецкой кавалерии, безвозбранно резавшей наши тыловые пути к Среднему Неману и громившей на них наши беззащитные обозы и парки.

В ответ на этот приказ последовало донесение генерала Леонтовича о невозможности его исполнения ввиду полной-де изнуренности всего конского состава и его абсолютной неспособности к какому-либо движению.

Такое донесение было, несомненно, умышленным уклонением от исполнения боевого приказа, т.к. конный отряд сделал в последние 4 дня всего лишь около 100 верст, до этого стоял на месте и поэтому его конский состав не мог находиться в таком состоянии, которое делало бы его совершенно негодным для исполнения серьезнейшей боевой задачи.

Только после этого Командовавший армией отрешил генерала Леонтовича от начальствования отрядом и 3-й кавалерийской дивизией и приказал заместившему его генералу Барону Майдель немедленно перейти на левый берег Немана и идти на помощь XX корпусу, но и этот приказ ужо не мог быть исполнен, так как вследствие появления немцев в районе против Олиты кто то из бывших там начальников приказал взорвать и очистить предмостные укрепления и уничтожить все неманские мосты.

[40]

Весьма характерно, что из опасения неисполнения генералом Леонтовичем приказа о сдаче командования генерал Сиверс повторил его отправкой его копии генералу Барону Майделю с конным ординарцем генерального штаба полковником Линицким.

Насколько мне пришлось узнать впоследствии, вся деятельность начальника конного отряда в тяжкие для X армии дни 28 Января - 2 Февраля осталась совершенно необследованной и незатронутой, а сам генерал Леонтович впоследствии был, как будто бы, даже и восстановлен в командовании дивизией, а все, им в эти дни содеянное, прошло для него вполне безнаказанно.

А между тем вина его была колоссальная: он был самым близким очевидцем полного разгрома всей нашей Вержболовской группы и не мог не понимать и не учитывать серьезнейшего положения, создавшегося после этого на нашем правом фланге и связанной с этим огромнейшей опасности для XX корпуса и для всей армии, отходившей в это время на восток к Среднему Неману.

Он был обязан проявить максимум личной инициативы и энергии и напречь все усилия чтобы немедленно же бросится на присоединение к остальной армии и обеспечить ее новый правый фланг, что 28 Января можно было сделать простым движением на Кальварию и Сувалки или Сейны без малейшего к тому затруднения, так как в это время все пути в этом направлении были еще совершенно свободны.

Ему представлялась совершенно исключительная возможность самого высокого и доблестного проявления личной инициативы и воинского принципа самоотверженной выручки, и для этого в его распоряжении имелось могущественное средство в виде подчиненных ему 42 эскадронов нашей отборной конницы и 4 конных батарей с их превосходным личным составом.

Он мог внести блестящие страницы в историю русской конницы... но вместо этого спешно увел свои части за реку Неман, а сам поспешил укрыться в Олите, где и занялся самочинным исполнением обязанностей этапного коменданта и никем нераспоряженной эвакуации местных складов.

Его виновность была усугублена еще и тем, что он допустил полнейший длительный и ничем не оправдываемый перерыв своей связи со штабом армии и сделал это, несмотря на то, что при его конном отряде имелась своя станция искрового телеграфа, в течении трех дней ни разу не попытавшаяся установить сообщение с нашей армейской станцией или со станциями в Ковно и Гродно; даже при собственном проезде через нисколько пунктов, в которых имелись станции правительственного телеграфа, он не послал штабу армии ни одного донесения, из коего можно было бы хотя бы узнать, где находился и куда двигался вверенный ему отряд. И, наконец, в его распоряжении имелось достаточно средств для установления связи с армией путем отправки сильных разъездов.

В общем получалась полная и непререкаемая картина умышленного и преступного желания во что бы то ни стало избегать возстановления связи, скрыть временно свое местопребывание и безпрепятственно осуществить свой план позорного уклонения от опасности и от исполнения своего воинского долга.

Даже, прибежав в Олиту, он не счел нужным донести о судьбе и нахождении конного отряда своему Командовавшему армией, в течение трех дней измывавшемуся в попытках найти свою конницу и направить ее туда, где ее появление должно было иметь громаднейшее для всей армии значение.

[41]

И все это было настолько ясно, настолько неоспоримо, настолько преступно и позорно, что оставалось только изумляться, каким же образом все это прошло незамеченным и безнаказанным, особенно еще после того как три следственных комиссии разбирались потом в причинах катастрофы с X армией.

Повторилось, но еще в несравненно более скверном виде то, что произошло пять месяцев тому назад в той же самой Восточной Пруссии с конным отрядом I армии под начальством генерала Хана Нахичеванского.

И тогда на конном отряде лежала огромнейшая ответственность за охрану и прикрытие внешнего правого фланга I армии, выполнявшей серьезнейшую и труднейшую операцию нашего первого вторжения в Восточную Пруссию; и тогда начальник, этого отряда счел допустимым воспользоваться самыми ничтожными предлогами утомления личного состава, больших потерь в бою под Каушеном и израсходования патронов в конных батареях и увел свою конную массу в далекий тыл к Линденталю, не исполнив приказа по армии, выдвигавшего его отряд уступом впереди нашего правого фланга, a в завершение всего уже содеянного никому но донес и не сообщил о своих самовольных и противозаконных распоряжениях.

Как известно, тогда все это закончилось разгромом правого фланга I армии, на котором наступал тот же злосчастный XX корпус, уверенно считавший, что по приказу по армии весь конный отряд прикрывал его с северо-запада со стороны Цулькинерского леса и попавший в самое катастрофическое положение, когда отсюда не него обрушился удар I немецкого корпуса.

И тогда, вина начальника конного отряда была ясна, неоспорима, и требовала решительного возмездия, но тоже осталась почему-то незамеченной и прошла безнаказанной.

На следующий день у меня произошло новое столкновение с генералом Сиверсом по поведу сделанного мной срочного распоряжения о занятии передовых позиций у Сопоцкина частями крепостного гарнизона.

[42]

Такое распоряжение было сделано мной ввиду отданного уже приказа по армии, направлявшего XX корпус на Сопоцкин, и отдано во время отсутствия генерала Сиверса из штаба армии, но после принципиального одобрения им необходимости такой меры. Все наши предыдущие обращения к штабу фронта о занятии его распоряжением передовых Гродненских позиций и о переброске туда каких-либо новых частей не привели ни к чему, самый же гарнизон крепости состоял из нескольких ополченских дружин и третьеочередных Оренбургских сотен.

Но, несмотря на это, теперь уже, когда на Сопоцкин шел весь XX корпус, нельзя было сидеть сложа руки, и потому я предложил и получил утверждение Командовавшего армией приказать коменданту крепости генералу Кайгородову немедленно же выслать для занятия Сопоцкина сборный отряд из трех ополченских дружин, трех Оренбургских казачьих сотен и только что прибывшей в Гродно батареи 23 мортирного дивизиона; начальником отряда я назначил нового командира бригады одной из дивизий 3 Сибирского корпуса генерала Хильченко, явившегося в штаб армии по пути следования в этот корпус, и лично мне известного по службе во Владивостоке по своим выдающимся служебным качествам и по боевой доблести, отмеченной в Японскую войну получением ордена Св. Георгия 4 степени.

Сначала комендант крепости отдал все распоряжения по сбору и отправлению этого отряда, но потом передумал, примчался с самым ошалелым видом в наш штаб и заявил Командовавшему армией резкий протест против ослабления его гарнизона и без того уже почти что номинального и недостаточного для занятия всех фортов и укреплений, а после моих возражений напомнил, что крепость была объявлена состоявшей на осадном положении и он пользовался такими правами, что мог и не исполнить отданного ему приказа /по положению об упр. крепостями он был прав/.

Генерал Сиверс сразу же отказался от уже принятого решения. Напрасен был мой отчаянный доклад о необходимости во что бы то ни стало и хоть чем-нибудь занять Сопоцкин, ибо при движении туда XX корпуса и в случае предупреждения нас там немцами, - что и считал неизбежным" и нами неустранимым, - на долю XX корпуса выпадало штурмовать русские передовые позиции кр. Гродно, занятые неприятелем и, как на грех, сильные естественно и хорошо укрепленные. Напрасны были и мои заявления, что, если гарнизон крепости был недостаточен /что было совершенно верно/, то взятие из него 3 дружин ополчения не меняло обстановки, занятие же Сопоцкинского узла являлось в данное время вопросом первостепенной важности, ради которого надо было всем пожертвовать.

Распоряжение об отправлении этого сборного отряда было отменено; Командовавший армией, повидимому, продолжал упорно верить в то, что XX корпус должен был достигнуть Сопоцкина ранее прихода туда немцев. А между тем в это время XX корпус продолжал все еще оставаться в районе Сувалок т.е. в разстоянии 58 верст от Сопоцкина, а немцы, как было уже доподлинно известно, еще накануне заняли Сейны, находившиеся от Сопоцкина всего лишь в 30 верстах. Вечером I Февраля я сделал еще одну попытку изменить направление отхода XX корпуса, но и на этот раз без решительного успеха; единственно, чего мне удалось добиться, это было данное Булгакову условное и туманное разрешение в случае особой крайности отходить за XXVI корпусом /этим разрешением, как известно, он не воспользовался/.

[43]

В ночь на 2 февраля телеграфная связь с XX корпусом была прервана и более уже не восстановилась, III Сибирский и XXVI корпуса, объединенные под начальством генерала Трофимова, успешно отбивали наседавших на них немцев, и их судьба и возможность благополучного для них отхода на левый берег Бобра не вызывали уже опасений. Кроме того было получено извещение о направлении в Гродно и Соколку II и XV корпусов, но только с оставлением их в резерве Верховного Главнокомандования и с категорическим запрещением пользоваться ими для местных надобностей.

В это время мое нервное переутомление достигло крайних пределов; целая неделя, проведенная без сна, в самой напряженной и отчаянной борьбе с надвигавшейся на армию катастрофой и совершенно ненормальные, а в конце концов и совершенно недопустимые, почти враждебные отношения со своим прямым начальником, разбили меня окончательно. 3-я Восточно-Прусская катастрофа подходила уже к концу; оставалась невыясненной только судьба XX корпуса, загнанного нашими распоряжениями в Августовские леса и там, несомненно, уже окруженного неприятелем.

Рано утром следующего дня я вновь обратился к Командовавшему армией с решительной просьбой об отчислении меня от должности начальника штаба, так как по состоянию своей нервной системы считал себя совершенно неспособным к истовому исполнению всех ответственных обязанностей своего положения, а по условиям создавшихся отношений и к своему прямому начальнику и к части своих подчиненных признавал свое дальнейшее оставление в штабе армии вредным для службы, а потому и недопустимым.

[44]

В доказательство я доложил ему о посланной мной ночью 31 Января телеграмме генералу Булгакову и о том разговоре, который я имел с последним при отъезде из Сувалок.

Сначала генерал Сиверс отговаривал меня от такого решения и советовал не портить своей каррьеры, на что я ему оказал, что в моей службе уже было два случая, когда я сам признавал себя несоответственным для надлежащего исполнения своих обязанностей и сам добивался собственного устранения. Наконец, под напором моих неоспоримых доказательств, Командовавший армией дал свое согласие на передачу исполнения обязанностей начальника штаба генерал-квартирмейстеру генералу Шокорову и на возбуждение ходатайства об отчислении меня в резерв чинов с эвакуацией в Петроград для лечения болезни.

При этом генерал Сиверс в очень лестных для меня выражениях высказал свое глубокое сожаление о том, что ему приходилось раздаться с таким ценным сотрудником, но, как я узнал впоследствии, эти слова не были искренними.

В 1919 году при встрече с генералом Н. П. Щербаковым и подполковником Гаммер я узнал, а потом получил подтверждение бывшего начальника санитарной части армии генерала Евстафьева, что в один из последних дней моей службы в штабе армии генералом Сиверсом было отдано моим подчиненным секретное от меня приказание не отправлять никуда подписанных мной телеграмм без предварительного ему доклада и его разрешения. Надо думать, что такое достаточно необычное распоряжение было следствием посылки мной телеграммы командиру XX корпуса о движении на Августов, а также и высказанного мной намерения обратиться непосредственно в Ставку с донесением об опасном положении нашей армии.

Трудно возражать против того, что генерал Сиверс имел полное право применить ко мне любую законную меру взыскания за посылку мной вышеуказанной телеграммы; он мог предать меня суду или отрешить от должности; он мог, наконец, лично приказать мне не сноситься ни с кем без его разрешения, но ничто не давало ему права такой меры, как отдача ограничивавшего меня воспрещения секретно от меня и непосредственно моим подчиненным.

По свидетельству генерала Евстафьева такое распоряжение было объяснено ему "ненормальным состоянием". Если бы генерал Сиверс открыто высказал мне лично причину своего распоряжения, то я и не спорил бы с ним на эту тему. То, что я пережил, передумал и переиспытал в дни 25 Января - 4 февраля должно было сломить нервную систему самого крепкого человека; в течении полутора недель я находился в совершенно исключительном состоянии непрерывной, до резкости напряженной и безрезультатной борьбы с своим непосредственным начальником, стараясь заставить его обратить внимание на мои пессимистические разсчеты и соображения и тревожно и вдумчиво проверить те распоряжения, которые вызывали мои доклады и заявления об их опасности не только для нашей армии, но и для всего фронта. Я прожил целую неделю под все возраставшим давлением сознания огромнейшего значения решений и распоряжений нашего Командовавшего армией, которые я непоколебимо убежденно считал совершенно не отвечавшими обстановке. Меня все время тяготила угроза, висевшая на нашем правом фланге и в моем представлении чреватая возможностью прорыва немцами оборонительных линий p. p. Немана и Бобра, перерыва сообщений по наиболее могущественной и наиболее важной для нас Петроградо-Варшавской ж.д. магистрали и занятия неприятелем флангового

[45]

а отчасти и тылового положения по отношению к остальным армиям С. З. фронта.

В моих пессимистических разсчетах в случае нанесения нашей армии решительного поражения не исключалась и возможность быстрой ликвидации наших так называвшихся твердынь Ковно, Осовца и в особенности совершенно неготовой Гродно, бывших крепостями только по названию и кроме того лишенных постоянных гарнизонов и порядочно уже обобранных по части артиллерийского вооружения. Кроме того нельзя было не учитывать и последствий того огромного перенапряжения, которое возлагалось на войска армии нашими приказами и распоряжениями; нельзя было не понимать, что выносливость и тягучесть войск имела свои пределы, с переходом за которые могла наступить полная разруха, а тогда случайная неустойка в одном месте могла обратиться постепенно в общую катастрофу.

Все эти мысли и волнения были моими неотлучными спутниками днем и ночью; они заставляли меня делать свои тревожные доклады, гореть непрерывно желанием сделать все для меня возможное и от меня зависевшее, чтобы отвести от армии и всего фронта ту грозную опасность в которую я непоколебимо верил и размеры которой, быть может, несколько даже и преувеличивал.

Но никогда и ни в чем ни мой пессимизм, ни мои волнения, ни нервное переутомление не отражалось на моей технической, профессиональной работе; от излишней нервности страдали только некоторые из моих подчиненных, а во всем остальном все шло обычным путем, но только повышенным и ускоренным темпом, неизбежным в такой исключительной обстановке.

Внешний мой вид был в это время, несомненно, несколько необычный, приподнятый, но ведь тоже самое было и в Октябре месяце в период пограничных боев, когда я тоже совершенно не спал в течении шести суток наиболее опасного и напряженного положения в нашем центре.

Особенно тяжелы были последние дни, когда судьба XX корпуса сделалась для меня всепоглощающей навязчивой идеей и когда меня денно к нощно грызло сознание своей нравственной ответственности за то, что остался в рамках нормального подчинения и не принял самых исключительных и резких мёр с целью обратить внимание фронта и Ставки на чрезвычайно опасное положение армии и на несоответствие наших армейских распоряжений с действительной обстановкой.

В этом отношении со времени прибытия в Гродно я, несомненно, находился в ненормальном душевном состоянии, сам это сознавал, и это то и заставляло меня столь настойчиво просить Командовавшего армией об освобождении меня от обязанностей начальника штаба, а его самого от такого подчиненного, каким я был для него в это время.

За последние два дня пребывания в штабе армии уже после сдачи мной должности начальника штаба, у меня было два разговора с Командовавшим армией.

Первый произошел в день прибытия в Гродно штаба и головной

[46]

дивизии XV корпуса и получения донесений о благополучном исходе Августовских боев и безпрепятственном отходе XXVI и III Сиб. корпусов к переправам на р. Бобре.

Генерал Сиверс пришел в комнату, где я лежал в ожидании эвакуации, и обратился ко мне с просьбой проявить еще раз мою изобретательность по приисканию способов выхода из затруднительных положений, столь хорошо ему знакомую по опыту октябрьских и ноябрьских операций нашей армии, и посоветовать, что можно было-бы еще сделать для выручки отрезанного XX корпуса, судьба которого, как ему было известно, была предметом моей особенной тревоги и острого безпокойства.

Я с радостью отозвался на такое приглашение и доложил, что, по моему убеждению, у нас еще имелась возможность произвести последнюю попытку для выручки XX корпуса, и что для этого надо было немедленно же развернуть за линией северо-западных Гродненских фортов прибывшие сюда части XV корпуса, и, поддержать их выброшенными вперед тяжелыми крепостными орудиями до 10-дюймовых включительно, произвести самое решительное наступление на участке Сопоцкин - Голынка с одновременными сильными демонстрациями наступления на фронте Липск - Штабин. /Схемы VII и VIII./

Генерал Сиверс возразил мне на это, что XV корпус состоял из недавно сформированных полков, восстановивших дивизии, погибшие в Самсоновской катастрофе, и что из штаба фронта были даны указания о необходимости постепенного втягивания их в боевую обстановку, а самое главное, этот корпус считался в специальном резерве Верховного Главнокомандующего и имелось специальное и категорическое запрещение пользоваться ими для каких-либо местных операций.

В ответ на это я доложил, что был уверен, что при выполнении столь исключительной задачи, как выручка своего отрезанного корпуса, даже самые молодые и необстрелянные еще части должны были дать столь-же исключительный порыв, и что мы имели право разсчитывать на успех и потому, что немцы, перегородившие путь XX корпусу и совершившие очень длинный и тяжелый марш, должны были быть очень сильно вымотаны; что же касалось воспрещения пользоваться этим корпусом для местных операций, то, опять таки, по моему убеждению, выручка целого корпуса не могла считаться только местной операцией, а цель, ради которой нарушалось воспрещение, была такова что ради нее нельзя было и не следовало считаться ни с какими пре-

[47]

пятствиями и надо было немедленно-же отдать соответственный приказ командиру XX корпуса.

На это я получил такой ответ, который сделал безполезным дальнейший разговор; генерал Сиверс сказал мне: "да, ведь, давая такой совет, Вы и не представляете себе, что сделает со мной Верховный Главнокомандующий, когда узнает, что я умышленно нарушил его категорический приказ!".

Настроение мое сразу упало; я мог только сказать, что, если немедленное боевое примнение XV корпуса для производства последней попытки по выручке и спасению отрезанных дивизий генерала Булгакова признавалось генералом Сиверсом безусловно необходимым и целесообразным, то тогда Его Высокопревосходительству должно было быть совершенно и абсолютно безразлично, что мог сделать с ним за это Его Императорское Высочество... ну, а если такой необходимости, достаточной для нарушения приказа Его Высокопревосходительством не усматривалось, то дальше нам не о чем было и говорить, так как вся моя изобретательность не шла далее удара в тыл немцам теми войсками, который сейчас только и были у нас под рукой. На этом и окончился наш предпоследний разговор.

Второй раз Командовавший армией зашел ко мне за полчаса до моего отезда на вокзал, высказал мне свою глубокую благодарность за мою работу, расцеловался и совсем уже простился, но от двери вернулся обратно и, весь красный и очень волнуясь, сказал: "да, Алексей Павлович, там, в Маргграбове Вы были совершенно правы; надо было немедленно отступить и вывести армию из под удара. Я виноват, но заверяю Вас честным словом, что, когда понадобится, я скажу всю правду".

Этого обещания он не исполнил. Напротив того, когда через некоторое время начались разные разслёдования по поводу катастроф с нашей армией и с III и XX корпусами, то он безмолвно и, несомненно, сознательно, допустил такой странный факт, как пропуск всеми следователями и комиссиями опроса бывшего начальника штаба армии, никем, никогда и ни о чем не спрошенного и таким образом не получившего ни права, ни возможности дать свои показания, казалось бы достаточно важный и существенные, хотя бы даже по одному только положению, которое занимал в штабе армии этот неопрошенный генерал.

Вечером 6 Февраля я выехал из Гродно в Петроград, где и поступил на излечение к профессору Карпинскому; по диагнозу последнего у меня был определен полный surmenage всей нервной системы с крайней степенью истощения серого вещества мозга и мозговой корки, близкой к сплошному разрыву кровеносных мозговых сосудов.

В Петрограде был вызван к Великому Князю Сергею Михайловичу для доклада о событиях в X армии; Великий Князь настаивал, чтобы я подал рапорт начальнику штаба Верховного Главнокомандующего с

[48]

изложением всего, у нас происшедшего, но я решительно от этого отказался, так как считал, что после всего случившегося и уже непоправимого, было совершенно неважно, кто, почему и насколько был в этом грешен или виноват, и что в данное время было-бы совсем неуместно обременять Ставку такими делами личного характера.

Только через три недели, узнав случайно от генерала Максимовского, что в штабе фронта считали меня виноватым в несчастии, случившемся с X армией, я обратился с письмом к генерал-квартирмейстеру штаба фронта, просил его осведомить меня, действительно ли я считался в чем либо виновным, и, если да, то в чем именно, и представил краткий доклад о том, что было сделано в эти дни как мною, так и штабом армии.

Ответа на это письмо я не получил.

Вскоре состоялось мое назначение генералом для поручений при Командовавшем I армией; моя служба в X армии закончилась.

[49]