По прибытии в Сувалки и по установлении новой армейской связи, получил копии донесений о положении дел на нашем правом фланге, не оставлявших уже никаких сомнений в происшедшей там полной катастрофе; было очевидно, что наш III корпус был окончательно разгромлен и выведен из строя и что теперь опасность глубокого обхода угрожала уже и следующему XX корпусу, который в это время только что начинал отход со своих Ангераппских позиций.

Это побудило меня непосредственно из Сувалок отдать приказание начальнику штаба XX корпуса изменить их тыловые пути с восточного направления на юго-восточное, но, как выяснилось впоследствии, это распоряжение было ликвидировано приказом по армии, отданным в Маргграбово и указавшим XX корпусу его прежние тыловые пути.

Генерал Сиверс прибыл в Сувалки вечером 29 Января, очень разстроенный неуспешными результатами своих переговоров со штабом фронта, очевидно совершенно неуяснившим себе опасного положения нашей армии даже в том скромном размере, который теперь уже признавался самим Командовавшим армией и который был значительно ниже действительности. Переговоры со штабом фронта по прямому проводу продолжались и из Сувалок, причем генерал Сиверс настойчиво просил войти в его положение, предоставить ему действовать по обстановке и не связывать его директивами по обязательному занятию и обороне разных линий, которых он не мог уже занять и для обороны которых у него не было достаточных средств.

Штаб фронта с какими то необъяснимыми слепотой и упорством не желал считаться с сообщавшимися ему очевидными и неоспоримыми данными и всячески старался заставить нашу армию остановиться и занять новое и желательное ему оборонительное положение.

[29]

Только очень поздно ночью Командовавшему армией удалось убедить штаб фронта и получить разрешение действовать по обстановке, но и то в условной форме и с некоторыми ограничениями, при этом из самой сущности такого разрешения было очевидно, что в штабе фронта попрежнему продолжали непонимать чрезвычайно опасного положения нашей армии и совершенно не думали о том, что ей нужно было помочь и помочь незамедлительно и в достаточно серьезном размере; Еще до прибытия в Сувалки генерала Сиверса я решил воспользоваться своим самостоятельным за время его переезда положением, соединился по прямому проводу со штабом фронта и в пределах допустимого несогласия со своим прямым начальником - высказал генералу Бонч-Бруевичу свой взгляд на опасность, нам грозившую, и на необходимость повернуть наш фронт так, чтобы при дальнейшем отходе прикрыть линию Гродно-Осовец.

Надо думать, что и этот разговор был отнесен в штабе фронта на счет "известного пессимизма генерала Барона Будберга", так как никаких положительных результатов от этого не получилось, а после прочтения генералом Сиверсом переговорной ленты, он очень вежливо попросил меня не сноситься со штабом фронта, но получив предварительно его указаний.

Поздно ночью 29 Января выяснилось окончательно, что вся Вержболовская группа перестала существовать, и я счел себя обязанным еще раз доложить Командовавшему армией о самой настоятельной необходимости крутого поворота путей отхода наших корпусов на юго-юго-восток на линию Штабин-Гродно с исполнением этого отхода самыми форсированными маршами; одновременно я полагал соответственным донести об этом штабу фронта, как об уже совершившимся факте и решительно просить прикрыть линию Немана и кр. Гродно переброской туда новых войск.

В подтверждение доклада я представил схему путей от Вержболова к восточной части Августовского леса, из коей было совершенно очевидно, что при нашем медленном отходе и при продолжении наступления левого неприятельского крыла немцы могли выйти на наши тыловые пути раньше наших корпусов. /Схема IV, стр. 15/

В ответ мне пришлось выслушать несколько достаточно саркастических замечаний генерала Сиверса с выражением его удивления по поводу того, что генерал генерального штаба признавал возможным предлагать отводить корпуса не по их тыловым путям, т.е. делать то, что должно было привести к перекрещиванию колонн, к полному хаосу на всех тыловых дорогах и к прекращению правильного подвоза и всей службы сообщений.

На это я позволил себе ответить, что по своему положению генерала генерального штаба я знал также очень хорошо, что на войне бывали, должны были быть и не могли не быть такие случаи, когда корпуса отходили, должны были отходить и только и могли отходить не по своим тыловым путям, а в самых неожиданных и импровизированных направлениях, а что касалось возникновения хаоса на путях сообщений и затруднений в подвозе продовольствия, то все это можно было ослабить немедленным и энергичным принятием соответственных мер, как штабом армии, так и командирами корпусов; в числе таких мер были уже отданные мной распоряжения о распределении обоих полевых жандармских эскадронов по дорогам на Гродно для поддержания на них полного порядка и об образовании на этих путях особенных временных складов людского и конского довольствия

[30]

с правом отпуска по непосредственным требованиям проходивших мимо частей, вне зависимости от принадлежности их к какому-либо корпусу и без соблюдения предварительных формальностей.

Мое служебное положение становилось в это время все более и более тяжелым., подчас невыносимым; с 25 Января я спал только несколько часов при переезде в санях из Маргграбова в Сувалки; нервы были все время страшно натянуты, но особенно давила и угнетала не столько тяжелая и напряженная работа этих дней, сколько резкое и непоправимое расхождение со своим прямым начальником; все мое обостренное внимание и все заботы были направлены на наш правый фланг и на огромную для армии опасность, создавшуюся там с разгромом III корпуса, а Командовавший армией совершенно не разделял моего "пессимизма; считал мои соображения не достаточно основательными, мои опасения преувеличенными, а я оказывался безссильным или неспособным его переубедить.

В октябрьских боях, когда в течении двух недель на моих плечах лежала весьма напряженная работа по оперативному управлению

[31]

армией, и, когда на нашем фронте бывали необычайно трудные и сложные положения и все это длилось несравненно дольше, чем теперь, я чувствовал себя безконечно, несравнимо более бодрым и уверенным, ибо тогда царило полное согласие во взглядах, оценках и решениях, тогда мне не приходилось тратить огромную нервную энергию на борьбу за свои убеждения и выводы, и тогда все текло гладко, без каких-либо затруднений или осложнений, и все переносилось чрезвычайно легко и без малейшего надрыва.

Теперь же почти на каждом шагу приходилось подвергаться весьма тяжкому испытанию резкого расхождения и несогласия с решениями Командовавшего армией и притом в условиях моего глубокого убеждения не только в их неправильности, но и в их опасности, а может быть, и гибельности для армии и для всего фронта и при моей абсолютной неспособности молчать и со всем соглашаться, успокаивая себя тем, что за все решения отвечал генерал Сиверс, и, следовательно, мне нечего было волноваться и безпокоиться.

Я все время надрывался в попытках быть настолько убедительным и доказательным, чтобы раскрыть глаза Командовавшего армией и направить его внимание туда, где, по моему глубочайшему убеждению, совершались наиболее тревожные и грозные для нас события, но неизменно терпел поражение, после чего должен был смиряться и исполнять такие приказания или приводить в исполнение такие решения, которые и считал не только не соответственными обстановке, но и опасными для армии.

Механически я исполнял все это с максимумом добросовестности и старательности, но при получении каких-либо новых данных, подтверждавших мои опасения, считал своей обязанностью вновь безпокоить своего начальника и вновь докладывать ему свои тревожные, а для него неприятные соображения и выводы. При этом я ни на минуту не мог забыть о той опасности, которой подвергалась армия, и о тех последствиях, которыми могли сопровождаться наши ошибки и несоответствие наших решений, а все это, вместе взятое, создавало необычайно тяжелую обстановку невероятного напряжения мозговой и нервной работы и ее вечной раздвоенности по двум противоположным и друг другу враждебным направлениям.

Я отлично сознавал всю ненормальность и даже недопустимость такого положения, пытался смириться и молчать, но это оказывалось выше моей способности к самообузданию. Несомненно, что по внешности от всего этого должно было получаться и. вероятно, и получалось впечатление какой то нарочитой фронды с моей стороны и что ко мне могло быть предявлено обвинение и в умышленном сгущении красок, и в пристрастной оценке событий, а может быть и в упорном, упрямом и честолюбивом желании настоять во что бы то ни стало на своем и навязать свои взгляды и решения, т.е. во всем том, чего у меня в мыслях никогда не было, да и быть не могло.

За свою долгую двенадцатилетнюю службу в должности старшего офицера генерального штаба и начальника штаба разных степеней, у меня выработался и укрепился твердый и определенный взгляд на мои обязанности по отношению к моему начальнику - и на первом месте в числе этих обязанностей у меня стояла самая энергичная, а временами самоотверженная и опасная для самого себя защита и предохранение этого начальника от таких решений и действий, которые, по моему убеждению, были незаконными, неверными или вредными для интересов службы и войск.

[32]

Этим я руководствовался по отношению к своим начальникам мирного времени генералам Ирману, Нищенкову, Саввичу, Санникову и Лечицкому в мирное время и к своим начальникам во время войны генералам Маркову, Флугу, Одишелидзе и Сиверсу. Это я считал и своей обязанностью и своим правом.

Затем после представления своих соображений и состоявшегося решения начальника я считал, что моя роль, как докладчика, кончалась и я делался самым старательным исполнителем отданных мне приказаний или распоряжений вне какого-либо потом отношения к моему с ними несогласию и напрягал все усилия и всю личную изобретательность для таких деталей исполнения, которые бы могли смягчить и ослабить невыгодные и вредные стороны. 30 января судьба III корпуса выяснилась окончательно: небольшие остатки 56 и 73 дивизий нашлись частью на Ковенском направлении в районе Козлова Руда, а частью за р. Неманом в Олите. Теперь правофланговым корпусом нашей армии сделался двадцатый, отошедший из своего основного положения только на один переход и угрожаемый уже глубоким обходом тех немецких войск, которые только что разгромили генерала Епанчина и несомненно должны были двигаться далее на юг и юго-восток наперерез путей нашего отступления к р. Неману, не встречая уже на пути никакого с нашей стороны сопротивления. На левом фланге III Сибирский корпус продолжал успешно держаться в районе Лыка и озера Гр. Зельмент, но с утра 30 Января и ему стала угрожать опасность окружения с юга, так как обнаружилось движение немецкой дивизии из района Граево на Райгрод, с потерей которого для наших доблестных Сибиряков закрывались все пути к Августову и положение генерала Радкевича становилось весьма критическим. /Схема V, стр. 18 /.

К этому времени в III Сибирском корпусе уже не оставалось никаких резервов для остановки движения немцев на Райгрод, а в армейском резерве y нас условно числилась одна бригада 28 дивизии, вытягиваемая из XX корпуса, но она только что начала прибывать в Сувалки, совершив длинный ночной форсированный марш и в силу этого была абсолютно неспособна к выполнению нового пятидесятиверстного перехода до Райгрода. При других условиях до Августова ее можно было бы отправить по железной дороге, но в данное время на ст. Сувалки совершенно не имелось свободного подвижного состава и этот способ переброски отпадал.

Ввиду всего этого я предложил генералу Сиверсу перебросить эту бригаду на левый фланг на санях и получил его согласие. Комендант штаба армии очень быстро собрал необходимое количество саней; лошади были взяты из многочисленных обозов и транспортов, скопившихся в Сувалках... и несколько санных эшелонов покатились на юг к Райгроду.

Эта операция увенчалась успехом; бригада поспела на левый фланг Сибиряков своевременно и приняла деятельное и решительное участие в остановке немецкого обходного движения, а потом, - как мне пере-

[33]

давали впоследствии, - сыграла весьма заметную и полезную роль в тяжелых боях около Августова.

В то время, когда остатки третьего корпуса были обнаружены у Олиты и Козлова Руда, местонахождение нашей конницы продолжало оставаться загадкой; с вечера 28 Января она куда-то бесследно провалилась, не проявляла нигде каких-либо признаков своего существования и не подавала никаких о себе вестей, несмотря на то, что при ней имелась конная станция искрового телеграфа. А между тем, при создавшемся положении на нашем новом правом фланге, возможность направления туда двух кавалерийских дивизий с 4 конными батареями имела для армии огромнейшее значение, так как этим достигалось прикрытие обнаженного фланга и тыла XX корпуса и задерживалось движение немцев в глубокий обход всего нашего расположения.

Наша армейская искровая станция каждые полчаса подавала позывные станции конного отряда, но безрезультатно; на поиски конницы были отправлены несколько отборных офицерских разъездов, но они, повидимому, погибли при встрече с немцами.

[35]