С Рождества 1914 года наша армия сделалась объектом особо назойливого и придирчивого внимания Главнокомандования С. З. фронтом; на нас посыпались колючие запросы о причинах медленного исполнения операции по овладению Летценом, а с первых чисел Января началось стремительное на нас наседание по поводу ненормального и недопустимого-де положения нашего правого фланга, занятого конным отрядом генерала Леонтовича и несколько загнутого назад.

Генерал Сиверс получил несколько укоризненных телеграмм и писем, в которых Главнокомандующий фронтом усиленно подчеркивал наше превосходство в числе батальонов над противостоявшей нам 8 немецкой армией, требовал энергии и активности, выражал определенное неудовольствие по поводу бездеятельности нашей конницы и настаивал на ее немедленном продвижении вперед за реку Инстер и на широком развитии ее разведывательных операций на фланге и в тылу неприятельского расположения.

[16]

Надо было сознаться, что наша отличная конница, занимавшая крайний правый фланг армии, была отдана в руки ни к чему негодного начальника 3 кавалерийской дивизии, генерала Леонтовича, и что это настолько отражалось на всей ее работе, что командовавший армией дважды собирался отрешить этого генерала от командования, но каждый раз это решение оставалось почему-то отложенным и не приведенным в исполнение.

Но вместе с тем, нельзя было не считаться о особыми свойствами местности нашего правого фланга, с его обширными лесными площадями, сильно затруднявшими наступательные действия нашей конницы и весьма упорно обороняемыми первой немецкой кавалерийской дивизией восьми-полкового состава, поддержанной кроме того и пехотными частями, за последнее время значительно усиленными.

Штаб фронта не желал обращать на это своего высокого внимания; генерал Бонч-Бруевич не выносил резких и неправильных линий, выступов и загибов на схемах, украшавших стены его кабинета, а потому Командовавшему X армией было отдано категорическое приказание выровнять наш правый фланг с остальным фронтом и выдвинуть всю конницу вперед за р. Инстер. Это приказание было подкреплено личным свиданием генерала Рузского с генералом Сиверсом и послужило основанием для ведения нами новой, получившей название Ласдененской, операции окончательно разстроившей и разболтавшей все жиденькое и хлипкое расположение III корпуса и внесшее немалую дезорганизацию и на остальном фронте нашей армии.

Генерал Сиверс был очень раздражен этим приказанием, по его мнению, не имевшим ни цели, ни смысла, но счел себя обязанным сейчас-же приступить к его спешному и решительному исполнению.

При этом он не нашел возможным согласиться на мое предложение немедленно же передвинуть третий корпус в составе 56, 73 и 53 дивизий на пассивный Ангераппский участок нашего фронта, а правый фланг занять XX корпусом в составе первоочередных 27, 28 и 29 дивизий с возложением на него ведения операции против Ласдененского района. Генерал Сиверс считал, что такое передвижение требовало времени, отсрочивало исполнение категорического приказа Главнокомандовавшего, а главное, не соответствовало его намерению выполнить это перемещение только перед самым началом ожидавшегося февральского общего наступления и сделать его тогда неожиданным сюрпризом для немцев.

Мое напоминание о неспособности 56 и 73 дивизий к серьезным наступательным действиям, неоднократно заявленной нам командиром III корпуса, не могло поколебать решения генерала Сиверса и ведение операции по выпрямлению нашего фронта было поручено генералу Епанчину с подчинением ему всей конницы генерала Леонтовича. При этом сразу же выяснилось чрезвычайно упорное сопротивление немцев и связанная с этим необходимость значительного усиления Ласдененского отряда и для этого туда стали отправлять сборные части из разных резервов, а один полк был взят даже из Иоганисбургского района из состава 57 дивизии. В конце концов на нашем правом фланге получилась какая то сумбурная каша из перемешанных частей некольких дивизий, что еще больше ослабило наше там положение и несомненно отразилось весьма невыгодным образом на всем ходе последовавших событий. /см. следующую стр./

К середине Января Ласдененская операция сделалась очередным пунктиком штаба фронта, а для нас новым кошмаром и причиной постоянных напоминаний, нажимов, запросов и укоров; все наши

[17]

наступательные в этом районе попытки наткнулись сразу же на очень упорное сопротивление неприятеля, а сборный и случайный состав нашей Ласдененской группы никоим образом не мог способствовать успеху исполнения поставленной ему задачи. Штаб фронта волновался совершенно недвусмысленно выражал свое неудовольствие, вновь совал нам в нос наше превосходство в числе батальонов, требовал скорейшего успешного окончания выпрямления фронта и всем этим очень нервировал нашего Командовавшего армией.

Сверх всего, в это же время на нашем горизонте, начали появляться и другие темные тучки. После окончательной остановки нашего ноябрьского продвижения генерал Сиверс установил такой порядок, чтобы при малейшей к тому возможности ежедневно или он сам, или начальник штаба или генерал-квартирмейстер выезжали бы из Маргграбова на фронт армии для постепенного личного осмотра и изучения боевого расположения войск и для ближайшего ознакомления с условиями войсковой жизни и службы и с войсковыми нуждами.

В середине Января генерал Сиверс немного простудился и в силу этого мне пришлось делать такие выезды особенно часто и в течение одной недели между 15 и 22 Января объехать почти весь фронт.

17 Января я был в Иоганнисбургском отряде и детально осмотрел расположение его авангарда, причем мне было доложено, что за последние дни немцы стали проявлять какую-то особенную осторожность и совершенно прекратили возможность обычного до сих пор продвижения наших разведчиков внутрь большого Иоганиисбургского леса, очень близко надвинувшегося на фронт нашего авангарда.

Такой же доклад был сделан командиром 48 Донского казачьего полка, обеспечивавшего крайний левый фланг нашей армии; казачьи разъезды, подходившие прежде совершенно безпрепятственно к опушкам лесов к юго-западу от Иоганнисбурга, останавливались теперь ружейным и пулеметным огнем с этих опушек.

По возвращении в штаб армии я доложил об этом генералу Сиверсу и высказал опасение о возможности подготовки немцами какой-либо каверзной операции против нашего Иоганнисбургского отряда, занимавшего очень отброшенное и выдвинутое положение перед самым фронтом обширных лесных площадей, недоступных нашему наблюдению и разведке и чрезвычайно удобных для скрытого сосредоточения там значительных сил.

Командовавший армией отнесся очень скептически к моему докладу, не придал ему никакого значения и даже вычеркнул эти данные из очередной сводки. Тогда на следующий день я отправил на наш левый фланг генерального штаба капитана Раттеля о приказанием взять несколько сильных разъездов и попытаться проникнуть через завесу, прикрывавшую опушки Иоганнисбургских лесов.

[18]

Повторилось тоже, о чем мне было доложено накануне: разъезды были остановлены сильным огнем, причем выяснилось, что опушки, ранее никем незанятые, защищались теперь немецкой пехотой с пулеметами.

Мой вторичный доклад Командовавшему армией не поколебал его уверенности в том, что нашему левому флангу ничего не угрожало и что сейчас немцам было совсем не до нас, так как, по мнению генерала Сиверса, все их внимание было сосредоточено на достижении решительного успеха в тех огромных боевых операциях, которые они вели к западу от Варшавы.

При этом Командовавший армией даже добродушно посмеялся над богатством моего воображения, наполнявшего-де немецкими войсками те леса, в которых, по его мнению, их действительно не было и быть не могло.

Единственно, с чем согласился генерал Сиверс, это было утверждение им моего проэкта приказа начальнику 57 дивизии генералу Омельянович-Павленко подтянуть 26 Января к Иоганниобургу третий полк его дивизии и произвести усиленную разведку в направлении на Ружаны вглубь леса, лежавшего перед фронтом и левым флангом Иоганнисбургского отряда.

21 и 22 Января я был на боевых участках XXVI корпуса и в левофланговой дивизии XX корпуса; опять в нескольких частях строевые начальники доложили о заметном усилении неприятельской бдительности и ночного освещения подступов и об отмеченном почти всюду прекращении обычных работ по усилению заграждений и по очистке окопов от снега; в одном из полков 64 дивизии офицеры даже высказали мне предположение, не собирались ли немцы отступать.

23 Января на всем районе армии забушевала сильнейшая снежная буря, продолжавшаяся около двух суток; все дороги были завалены очень глубокими сугробами, на время совершенно прекратившими всякое сообщение; движение железнодорожных поездов было также совершенно остановлено, а один воинский поезд в пути из Марграбова в Гольдап оказался засыпанным снегом выше вагонных крыш; железнодорожные и шоссейные выемки, весьма здесь многочисленные и глубокие, были заполнены снегом во всю их профиль и их приходилось объезжать целиной по сторонам.

Все это, в связи с наступившей затем оттепелью, отразилось очень неблагоприятно на условиях передвижения войск и на всей службе подвоза в течение всех последовавших событий. Воздушная разведка временно совершенно прекратилась.

В ночь на 24 Января в штабе армии было получено донесение командира III корпуса, что в дневном бою в Шореллерском лесу в районе Лансденена нами были взяты пленные из состава частей 5 гвардейской пехотной бригады, ранее здесь не бывшей и что, по показаниям этих пленных, в этом же районе находились части, входившие в состав 21 немецкого корпуса, а кроме того ожидалось прибытие туда сильных подкреплений, предназначенных для изгнания русских из пределов Восточной Пруссии.

Эти данные в связи с еще весьма неопределенными, но все же достаточно осязательными признаками на нашем левом фланге, давали достаточно веские основания для некоторого беспокойства за наше растянутое и безрезервное расположение, еще более расползшееся и ослабленное со времени начала Ласдененской операции. Армейского резерва у нас не было вовсе, в III Сибирском корпусе имелся резерв в

[19]

шесть батальонов, в III корпусе весь резерв состоял из одного батальона.

Но для Командовавшего армией все вышеуказанные данные не имели никакого значения; он продолжал пребывать в полной уверенности, что в данное время на нашем фронте нельзя было ожидать каких либо серьезных активных неприятельских операций и что если и были признаки некоторого оживления на наших флангах, то это могло быть только искуссными демонстрациями, предназначенными отвлечь внимание нашего главнокомандования и наши резервы с главнейшего теперь для немцев Завислинского театра военных действий.

Его оптимизм простирался до того, что он даже счел необходимым указать мне и начальникам отделений, посылавших срочные донесения, чтобы в сводки включались только строго проверенные данные и не допускались такие сомнительные и туманные выводы и предположения, которые могли вызвать совершенно излишнюю тревогу в штабе фронта.

25 Января обстановка на нашем левом фланге сразу перестала быть "туманной" и я получил печальное право доложить генералу Сиверсу что "мои немцы, спрятанные в лесах" оказались не мифом, а весьма неприятной для нас действительностью, утром ими был сбит наш Иоганнисбургский авангард, а уже к вечеру было зафиксировано движение сильных немецких колонн в обход от Иоганнисбурга с юго-запада.

Эти данные в связи с появлением и на нашем правом фланге новых германских войск, давали весьма серьезные основания опасаться, что против нашей армии начиналась столь излюбленная немцами операция двойного обхода, и что они действительно серьезно собирались вытеснить нас из Восточной Пруссии.

Командовавший армией находился в этот день в III корпусе и вернулся в штаб поздно вечером; в его отсутствие я признал необходимым принять некоторые предохранительные меры, вызывавшиеся сложившейся уже обстановкой, и приказал начальнику этапно-хозяйственного отдела приготовить к немедленной эвакуации на линию р. Немана все базисные армейские учреждения и склады, а начальнику санитарной части - вывезти из Лыка и Гольдапа всех больных и раненых тамошних госпиталей.

Одновременно отдал генералу Бржозовскому распоряжение подготовить экстренное снятие и отправку в Осовец всех осадных Летценских батарей, причем для облегчения работы по вывозу больших снарядных комплектов и для прикрытия всей операции дал ему разрешение открыть утром следующего дня усиленную бомбардировку Папроткерских высот и вести ее весь день.

По приезде Командовавшего армией я доложил ему о сделанных мной распоряжениях, умолчав только временно о приказании, отданном, генералу Бржозовскому, так как сразу-же заметил, что генерал Сиверс не разделял моих опасений и считал мои меры недостаточно обоснованными и слишком поспешными; он очень неохотно дал только условное согласие на подготовку эвакуации госпиталей и тяжелых армейских учреждений, но категорически запретил проэктировавшееся мною передвижение в Сувалки небоевых отделов штаба армии и нашей автомобильной роты, сказав при этом, что такая мера очень походила бы на бегство штаба армии, да еще и от воображаемой пока опасности.

Рано утром 26 Января я испросил разрешение генерала Сиверса

[20]

сделать ему особо экстренный и важный доклад и вновь изложил ему свой взгляд на сложившуюся обстановку, которая в моем представлении сводилась к начавшейся уже операции по обходу с обоих флангов нашего непомерно растянутого фронта. / Схема № 3./

Для противодействия этому маневру у нас не было никаких средств; мы не могли даже собрать своевременно какие-нибудь резервы за счет ослабления корпусов, так как при фронте, растянутом на 170 верст и при полном прекращении сообщения по заваленным снегом дорогам,

[21]

на одно только передвижение таких резервов к флангам армии для занятия там уступного положенья против обходивших нас неприятельских частей требовалось несколько дней, т.е. такой срок, в течении которого неприятельские обходы были бы уже завершены и все наши контр-меры оказались бы запоздалыми и безцельными.

Ввиду этого, в данное время и при данных условиях в нашем распоряжении оставался, по моему мнению, только один способ противодействия, т.е. подготовка всей армии к немедленному и быстрому отходу на восток для вывода ее из под занесенных над нею фланговых ударов и для занятия нового, безопасного от обходов фронта с попутным накоплением на наших флангах сильных резервов для последующего наступательного контр-маневра.

Я полагал, что такое отступление должно было быть произведено немедленно же, с временной остановкой на линии Вержболово-Сувалки-Августов, а затем, если-бы обстановка того потребовала, то и с дальнейшим отходом на заранее укрепленные позиции впереди р. Немана от Козлово-Рудских лесов и далее по линии озер к Августовскому лесу и к Августову.

Одновременно я считал необходимым испросить у Главнокомандовавшего подкрепления нашего правого обнаженного фланга переброской на Ковенское направление одного корпуса из фронтовых резервов и сосредоточения частей 12 армии к нашему левому флангу для подготовки к удару во фланг и тыл немецких войск, наступавших на Иоганнисбург.

Выслушав мой доклад, генерал Сиверс выразил свое крайнее удивление по поводу моих преждевременных опасений за армию и чувствительно уколол меня упреком в проявлении мной того острого пессимизма, о котором и Главнокомандовавший, и его Начальник Штаба его уже предупреждали при моем назначении.

Я по обыкновению очень горячо отстаивал свои соображения и всячески старался доказать их правильность и обоснованность, напоминая Командовавшему армией его собственные опасения о возможности повторения с нами Самсоновской катастрофы.

Кончилось тем, что генерал Сиверс заявил мне, что у него не было никаких оснований верить в какую-либо возможность серьезного против нас наступления, и что вообще он считал необходимым, чтобы я принял к руководству, что, как бы не развивались последующие события, он никогда не позволил бы себе решиться на приказ о добровольном уводе своей армии на восток и никогда не отдал бы немцам обратно восточной Пруссии, не оказав предварительно самого упорного сопротивления.

Что же касалось моих опасений и проэктов, то первые он считал недостаточно еще обоснованными, а вторые несколько излишне робкими и близкими к рекомендации ему заблаговременного признания нашей слабости и черезчур уже осторожного уклонения от воображаемой пока опасности.

Глубоко обиженный такой квалификацией моего доклада, я не смог сдержаться, встал и повышенным тоном заявил, что если бы мои

[22]

"необоснованные" и "трусливые" предположения оправдались, то тогда дальнейшее упорство в стремлении сохранить за нами обладание Восточной Пруссией должно было привести нас не только к неизбежной потере этой территории, но и к более чем вероятной гибели всей армии.

Эти слова вызвали со стороны генерала Сиверса резкое, но спокойное замечание, что за судьбу армии отвечал только один он, ее Командующий, и никто другой, на что я опять не сдержался и позволил себе доложить, что порядок ответственности был мне, конечно, известен, но что я считал своим долгом и своим правом высказать своему прямому начальнику свои соображения о положении армии, начальником штаба которой я состоял, а затем моя роль докладчика кончалась и я был готов к точному и безпрекословному исполнению решений моего начальника.

После этого тяжелого столкновения от прежних прекрасных отношений не осталось и следа; отныне вместо Алексея Павловича я стал Вашим Превосходительством и мое личное положение стало очень сложным и неприятным.

Я не считал для себя возможным оставаться только безмолвным исполнителем отдававшихся мне приказаний и не докладывать своих личных соображений и выводов, основанных на тщательном и всестороннем изучении соответственного вопроса или решения. Так я поступал в течение всей моей службы, признавая это своим правом и своим долгом и не обращая никогда никакого внимания на то, нравилось-ли это моему начальству, и на то, какими последствиями могло для меня сопровождаться.

Я мог перестать так поступать только в том случае, если бы мой начальник отдал бы мне приказ, это воспрещавший, но не иначе.

В то же время я хорошо понимал и положение Командовавшего армией столкнувшегося с таким подчиненным. При иных обстоятельствах я не задумался-бы ни на минуту настаивать сейчас-же самым решительным образом на отчислении себя в отрой, но в данное время у меня не было подготовленного заместителя, новый генерал-квартирмейстер только что прибыл, а при таких условиях просьба об отчислении была бы равносильна попытке оставить свой важный пост в минуту надвигавшейся на армию грозной опасности.

[23]

Весь день 26 Января боевая обстановка на нашем фронте продолжала развиваться очень быстрым темпом и достаточно неприятным и тревожным для нас образом. Утром прервалась связь с Иоганнисбургом, а к вечеру было получено донесение командира III Сибирского корпуса о том, что наш Иоганнисбургский отряд был атакован первосходными силами, обойден и после упорного сопротивления совершенно разгромлен, после чего его остатки отошли к Бяле и Осовцу, по данным разведки в этом районе было уже обнаружено не менее двух немецких дивизий.

Ночью генерал Епанчин донес, что немцы начали наступление против его правого фланга с развертыванием на очень широком фронте, и что во время боя в лесу Шореллер нами были взяты пленные 254 полка, входившего в состав XXXVIII резервного корпуса; это донесение было изложено в очень тревожном тоне и заканчивалось усиленным ходатайством о разрешении немедленного отвода всей Вержболовской группы на пограничные укрепленные позиции.

Просьба генерала Епанчина была вполне основательна, вызывалась непреоборимыми условиями выяснившейся уже обстановки, расположением и боевыми качествами его войск, отсутствием резервов и срочною необходимостью возможно скорее вывести наш правый фланг из под очевидной угрозы глубокого его обхода и не подставлять его под столь опасный удар, для противодействия которому в корпусном резерве имелся всего лишь один батальон.

Командовавший армией держался иного взгляда, упорно продолжал считать все действия немцев только очень сильной и умелой демонстрацией и отказал генералу Епанчину в его просьбе; в это время он был усиленно занят проэктом нанести решительное поражение неприятельской группе, обходившей наш левый фланг, к чему, надо заметить, в случае оказания нам помощи со стороны XII армии, представлялась полная и весьма благоприятная для нас возможность.

Об этом я по указанию генерала Сиверса уже просил генерала Бонч-Бруевича, но тот ответил, что сосредоточение XII армии" должно было оставаться полным секретом для неприятеля, и что преждевременное ее обнаружение противоречило основным оперативным планам штаба фронта.

Генерал Сиверс обращался с такой-же просьбой и к начальнику штаба фронта, генералу Гулевичу, но ответа на нее не получил.

Сводка донесений, полученных в течение 26 Января и в ночь на 27-е была, однако, настолько серьезна и показательна, что Командовавший армией был, наконец, вынужден признать опасность нашего положения и, хотя и с большой неохотой, согласился на отдачу приказа об отступлении, но только в форме методического отхода всем фронтом с постепенным занятием новых оборонительных положений. Повидимому, он не терял еще надежды, что вся обстановка могла проясниться в нашу пользу, и тогда можно было бы остановиться и удержаться на неприятельской территории и даже разбить правый немецкий фланг.

При составлении этого приказа мне вновь пришлось выдержать очень

[24]

упорную борьбу прежде чем получить согласие на отступление сразу же большим переходом для того, чтобы возможно скорее оторваться от неприятеля и перейти к движению походными колоннами под прикрытием аррьергардов.

С очень большим трудом удалось добиться решения отойти сразу же в одни сутки на линию Сталюпенен-Гольдап-Маргграбова-Лык, но судьбе было угодно внести гибельную для нас поправку и в это половинчатое решение.

Совершенно неожиданно в штабе армии появился Главноуполномоченный Красного Креста А. Й. Гучков и заявил Командовавшему армией очень резкий протест по поводу отданного мной приказания оставить в Лыке всех тяжело раненых и тифозных больных и сосредоточить их в одном из тамошних госпиталей для передачи немцам порядком, установленным Женевской Конвенцией.

Такое приказание было отдано мною только потому, что с отходом армии к Маргррабову прекращалось железнодорожное сообщение между Лыком и Сувалками, а вместе с тем кончалась и возможность полной эвакуации Лыкских госпиталей при помощи санитарных поездов, задержанных снежными заносами на перегоне Рачки-Сувалки. В силу этого приходилось переключить направление Лыкской эвакуации на шоссе из Лыка на Райгрод и выполнить ее колесными транспортами т.е. таким способом, который не допускал перевозки очень тяжело раненных и тифозных, каковых о самым тяжелым сердцем приходилось оставить на месте, воспользовавшись для этого правилами, специально для таких случаев установленными.

Такое решение было уже утверждено Командовавшим армией и приводилось в исполнение. Причины, побуждавшие нас к принятию столь тяжелой для нас меры, были сообщены А. И. Гучкову, но он продолжал изливаться в громких фразах на тему о недопустимости для Русской Армии бросать своих раненных и оставлять их неприятелю и, наконец в очень резкой и императивной форме заявил генералу Сиверсу, что если бы последний задержал отход армии настолько, чтобы выиграть одни сутки, то он, Гучков, брался подать в Лык необходимое количество санитарных поездов, на которых и могла быть произведена полная эвакуация всех Лыкских госпиталей.

К глубокому моему удивлению генерал Сиверс стал на сторону Гучкова; мой протест об опасности для нас такой отсрочки остался безрезультатным; не помог и доклад о фактической невозможности подать в Лык необходимое число поездов, так как все железнодорожные пути, а в особенности многочисленные выемки, были завалены глубоким снегом. Первоначальная редакция приказа об отходе была изменена и первый переход был растянут на двое суток.

Выполнить своего обещания Гучков не мог и, конечно, не выполнил; в действительности в Лык с очень большими затруднениями был подан только один санитарный теплушечный поезд, на котором и вывезли около 300 раненных и больных, причем часть их была помещена на крышах вагонов.

Таким образом, задача полной эвакуации Лыкских госпиталей не была осуществлена, но суточная задержка в исполнении нашего отступления отразилась самым невыгодным образом на общем положении всей армии, а в особенности XX корпуса, более других вклинившегося

[26]

в неприятельское расположение и отходившего по наиболее длинному пути. Вся система отхода походными колоннами под прикрытием арръергарда была разрушена, и корпуса были осуждены на отход длинными боевыми фронтами и по ночам, со всеми тяготами и лишениями, связанными с ночными маршами.

27 Января мы простояли на старых местах в таком положении, как будто бы на нашем фронте ничего не случилось и все было вполне благополучно. В этот день на нашем фланге боковые авангарды 3 Сибирского корпуса, спешно выброшенные к Арису и Дригалену, вполне успешно остановили и задержали немецкое наступление, что и дало нам возможность блестящим образом выполнить совершенно неосуществимую, казалось бы, задачу благополучной и полной эвакуации всех осадных батарей, действовавших против Летцена.

В течение менее чем двух суток генерал Бржозовский и Подчиненные ему артиллеристы успели снять с позиций, перевезти по дековильке в далекий тыл, погрузить там на поезда и отправить в Осовец все тяжелые орудия с их боевыми комплектами, причем последние эшелоны' грузившиеся на ст. Видминен, ушли оттуда рано утром 28 Января, преследуемые артиллерийским огнем, а на перегоне между ст. Просткен и Граево были обстреляны передовыми разъездами немецкой конницы.

Эта операция, совершенно исключительная по своему размеру и по обстановке исполнения, могла быть завершена с таким успехом только благодаря огромной энергии и выдающейся доблести генерала Бржозовского и находившихся под его начальством офицеров и нижних чинов Осовецкой крепостной артиллерии. К тому, что было ими сделано в эти дни весьма подходило Петровское "и небывалое бывает". Надо полагать, что немецкие войска, занявшие 28 Января весь район расположения наших осадных батарей, еще накануне громивших их Летценские позиции, должны были быть очень удивлены и поражены, не найдя там ничего кроме оставленной дековильки и некоторого количества брошенных патронных гильз. Зато на нашем правом фланге положение делалось все более и более угрожающим; немецкое наступление развертывалось на все более и более широком фронте; пленные, взятые в бою 27 Января показали об ожидавшемся прибытии сюда еще одного немецкого корпуса /XXXIX резервного/, что давало полное вероятие считать, что для операции по глубокому охвату нашего правого фланга немцы направили три корпуса /XXI, XXXVIII, XXXIX/, для противодействия чему ни у генерала Епанчина, ни у Командовавшего армией не было уже ни одного батальона. Сам же генерал Епанчин отлично понимал всю опасность своего положения, но у него не хватало, повидимому, решительности заявить об этом в такой категорической форме, которая не вызывала бы уже никаких сомнений и требовала бы принятия самых экстренных и крайних мер. Он, молча, без всяких возражений принимал успокоительные заявления Сиверса о демонстративном характере немецкого наступления и только упорно и очень настойчиво продолжал просить разрешения немедленного отхода на пограничные Вержболовские позиции, т.е. сделать то, что только и могло вывести его войска из под обходного удара и поставить их в положение, более благоприятное для обороны.

Я всемерно поддерживал генерала Епанчина и полагал, что ввиду его исключительно тяжелого положения, ему надо было предоставить полную свободу действий, с правом отхода, буде обстановка того потре-

[26]

бовала бы, не только к границе, но и даже на заранее укрепленные позиции на опушках Козлова-Рудских лесов, при непременном, однако, условии немедленной же переброски всей конницы на правый фланг XX корпуса с подчинением ее командиру этого корпуса и с удалением генерала Леонтовича от ее командования.

Командовавший армией не согласился с моими соображениями и одобрил только проект перемещения одного кавалерийского полка на правый фланг III корпуса для обезпечения связи с его южным соседом. Во всех просьбах генерала Епанчина ему было отказано и повторен к непременному исполнению приказ об отходе на позиции в район Сталюпенена; в этот день настроение генерала Сиверса стало еще более оптимистическим и его очередные планы сводились все более и более__к нанесению решительного удара по немцам, обходившим наш левый фланг, для чего он и предполагал усилить генерала Радкевича 28-й дивизией; вместе с тем, он с каким то непонятным упорством продолжал игнорировать события, происходившие на фронте генерала Епанчина и не допускавшие уже сомнений в обходе нашего правого фланга весьма значительными силами.

После полуночи на 28 Января я представил Командовавшему армией последнюю вечернюю сводку донесений с нашего правого фланга и схему вероятного распределения наступавших здесь немцев; этим мне удалось несколько поколебать его оптимизм и получить согласие на посылку генералу Епанчину директивной телеграммы с разрешением отхода в зависимости от обстановки и даже до Козлова-Рудских позиций и с приказанием перебросить обе кавалерийские дивизии в промежуток между III и XX корпусами.

Эта запоздалая уже телеграмма была получена в штабе III корпуса с еще большим запозданием, так как с ночи на 28 Января этот штаб начал стремительно менять места своего пребывания и одно время оказался даже в Ковно, т.е. в ста верстах в тылу от своего боевого фронта.

Когда утром 28 Января мы получили телеграмму, посланную генералом Епанчиным из Ковно, то по месту ее отправления было несомненно, что командир III корпуса откатился в недопустимо далекий тыл, потеряв и связь со своими войсками и возможность какого-либо ими управления, а по ее содержанию было также очевидно, что ни корпусный командир, ни его штаб уже не знали, где находились их войска и что они делали.

Через нисколько времени генерал Епанчин вернулся обратно в Кибарты, потом переехал в Вильковишки, но из всех его донесений продолжало быть ясным, что связь с войсками восстановлена не была и что в это время самому командиру корпуса было уже совершенно неизвестно, что происходило теперь на его боевом фронте.

В этот день около полудня я с частью штаба армии выехал в Сувалки для установки там новой связи и ожидания последующего за-

[27]

тем переезда туда же Командовавшего армией с остальным штабом.

Перед самым отъездом я еще раз доложил генералу Сиверсу сводку о положении на нашем правом фланге с заключением о необходимости немедленно же и в самый решительной форме осведомить штаб фронта о серьезной опасности, угрожавшей там, как самой армии, так и всему фронту, и самым настоятельным образом просить перебросить к Ковно хотя бы один корпус из состава 12 армии или фронтового резерва.

Генерал Сиверс не дал никакого решения по этому докладу, но мельком отметил, что, по его мнению, обстановка на правом фланге оставалась все еще очень неясной, точный состав действовавших там немецких войск не был еще документально определен, а III корпус мог еще успеть выйти из под угрозы обхода справа, почему у нас и не было еще достаточных оснований для заглазного преувеличения опасности и для возбуждения тревожных ходатайств.

Вслед за этим, мое непосредственное участие в работе штаба армии прервалось на полтора дня, и я отправился в Сувалки; переезд пришлось совершить на санях, так как дороги были завалены снежными сугробами, и большую часть пути мы были понуждены сделать шагом, а выемки, засыпанные на глубину в несколько сажен, надо было объезжать целиной; по дороге видел застрявшие в сугробах и впоследствии погибшие автомобили и грузовики нашей автомобильной роты, не отправленные во время по железной дороге и оказавшиеся безсильными пробиться через несколько десятков верст сплошных и глубоких снежных заносов.

[28]