17 Ноября 1914 года начальник штаба X армии, генерал-лейтенант Одишелидзе, был перемещен на такую-же должность в I армию, а я назначен на его место.

Повышение было для меня совершенно неожиданное и, несомненно, очень почетное, но меня оно особенно не порадовало, так как в это время я уже сжился с своей генерал-квартирмейстерской работой, очень активной и интересной, в достаточной степени самостоятельной, весьма близкой к боевому фронту и боевым действиям и не загроможденной всевозможными административными, инспекторскими и хозяйственными вопросами, обременявшими начальника штаба армии.

После 2 1/2 месяцев тяжелого и напряженного труда, мне и моим сотрудникам только что удалось наладить сложную и ответственную машину генерал-квартирмейстерского отдела и довольно успешно справиться с многими прорехами и недостатками, бывшими естественным результатом особого порядка чрезвычайно спешного и импровизированного формирования нашего штаба.

За исключением полковников Смирнова и Трещенкова, все остальные офицеры генерального штаба были назначены к нам из состава Туркестанского, Иркутского и Приамурского военных округов и прибыли в штаб армии разновременно, некоторые только в конце сентября и в октябре, а некоторые только для того, чтобы вскоре-же получить другие назначения.

Из этих офицеров только полковник Петерс и подполковник Яхонтов получили ранее некоторую подготовку по службе разведки и контр-разведки, да и то в очень ограниченном размере и в особых дальневосточных условиях, а вся остальная молодежь, - в большинстве способная, старательная и добросовестная, - имела за собой очень короткий стаж обыденной канцелярской штабной работы мирного времени и прибыла к нам с самым горячим желанием честной, ревностной и самоотверженной службы, но с полнейшим теоретическим и практическим неведением сложных, ответственных и для них совершенно новых обязанностей по должностям, полученным ими в отделе генерал-квартирмейстера.

Ведь, вообще в нашей мирной службе совершенно отсутствовал отдел подготовки офицеров генерального штаба к работе больших и малых штабов во время войны; несомненно, это было одним из самых больных и слабых мест нашей боевой готовности, но в штабах первых восьми армий, сформированных по мобилизационному расписанию из штабов европейских военных округов, этот существенный недостаток до известной степени смягчался укомплектованием каждого штаба офицерами одного и того-же округа и одной выучки, более или менее знакомыми со своими войсками и со своими театрами военных действий и назначенными на должности военного времени по большей

[2]

части по тем-же специальностям, по которым они работали до объявления войны.

В нашем наспех сформированном штабе сборного и случайного состава, вышеуказанный недостаток должен был сказаться особенно остро и осязательно; из всех начальников отделений моего отдела один только полковник Смирнов работал ранее по оперативной части в штабе Виленского военного округа, что при наличии в нем выдающихся личных и служебных достоинств очень скоро сделало его весьма ценным для меня сотрудником, в полной мере соответствовавшим должности начальника оперативного отделения штаба армии, но к глубокому сожалению, этот превосходный во всех отношениях офицер очень недолго оставался в нашем штабе и был переведен в строй для отбытия ценза.

Весь остальной офицерский состав моего отдела был вынужден учиться своим новым обязанностям в весьма трудных условиях, так сказать "на ходу", в самую кипень очень стремительных и горячих операций нашей армии, когда даже при самом ревностном желании и старании для этого не было уже ни времени, ни возможности. И сам я в первое время, наверно, достаточно слабо соответствовал всем требованиям столь важного в военное время штабного поста, но у меня все-же имелись и некоторые довольно существенные плюсы по отделу специальной и полевой подготовки; в течении 1909-1914 годов я четыре раза нес обязанности начальника корпусного штаба на больших окружных маневрах, продолжавшихся у нас по две недели и поставленных генералом Лечицким возможно ближе к условиям военного времени; затем, в течении восьми лет я был неизменным, а в последние годы и очень ответственным участником всех окружных военных игр и всех специальных полевых поездок офицеров генерального штаба нашего округа, а с 1902 по 1913 год за время состояния начальником штаба Владивостокской крепости был постоянным главным руководителем всех тактических офицерских занятий, полевых поездок офицеров крепостного гарнизона и зимних и летних крепостных маневров.

Сверх того, узнав при своем назначении в штаб X армии, что ей предстояло действовать в Восточной Пруссии, я имел возможность захватить с собой все статистические и оперативные источники и матерьялы, касавшиеся этого театра военных действий, и в течении долгого пути из Хабаровска в Петербург успел весьма основательно изучить Восточно-Прусский и пограничные с ним районы по прекрасно и подробно составленным описаниям.

Мои подчиненные, с их очень коротким штабным и специальным стажем, не имели таких преимуществ, и поэтому было вполне естественно, что в течении первых трех месяцев нашей боевой службы, работа моего отдела налаживалась с большим скрипом и временами заставляла желать много лучшего; практические и профессиональные знания, деловой опыт, сноровистость, срочность и быстрота исполнения совершенно новых обязанностей и в совершенно новой обстановке военного времени набирались у моей молодежи довольно медленно.

[3]

Особенно трудно налаживался у нас хлопотливый и ответственный отдел составления и отправки многочисленных срочных донесений; для этого требовались отлично налаженная связь с богатым техническим снабжением, большой практический навык в обращении с матерьялами способность к объективной и спокойной оценке всех "аза" и "против", а, главное, уменье приспособиться к требованиям и капризам соответственных отделений штаба фронта, отличавшихся непомерной и самой мелочной придирчивостью и метавших на нас свои громы и молнии в случаях самого незначительного пропуска установленных сроков или недовольства содержанием и редакцией наших донесений. В первые два месяца существования нашего штаба этот отдел сделался каким то тяжелым кошмаром нашего существования, и для избавления штаба от неприятностей и нареканий мне пришлось взять на себя всю черную работу по составлению срочных донесений по оперативной и разведывательной части, и нести ее на себе до тех пор, пока у моих помощников выработался необходимый для этого опыт и практические сноровки; последние, кстати сказать, давались не всем; у меня было несколько подчиненных, совершенно безнадежных по части штабной работы, но сделавшихся затем превосходными и доблестными строевыми начальниками, заслужившими там самые высокие боевые награды.

С назначением меня начальником штаба армии, моя личная работа осложнилась еще и тем, что в течении двух последовавших месяцев мне пришлось исполнять одновременно и мою старую генерал-квартирмейстерскую должность; произошло это потому, что командовавший армией генерал Сиверс с каким-то непонятным упорством не давал своего согласия на назначение кандидатов, предлагавшихся ему Ставкой, а Ставка систематически отказывала в кандидатурах, выставлявшихся генералом Сиверсом. К моему глубокому сожалению, не прошла и предложенная мною кандидатура первого начальника оперативного отделения нашего штаба полковника Смирнова, долженствовавшего быть превосходным генерал-квартирмейстером; отказ был мотивирован тем, что Смирнов не отбыл еще полного срока, установленного для цензового командования полком; выходило, что буквальное исполнение цензового срока было важнее замещения очень важной оперативной должности соот-

[4]

ветственным для нее лицом.

После долгих пререканий состоялось, наконец, назначение к нам генерал-квартирмейстером генерала Шокорова, но и его прибытие было задержано сдачею им полка, почему он и смог приехать в штаб армии только около середины января 1915 года.

К глубокому моему прискорбию, работа на новом высоком посту очень скоро отразилась на отношениях ко мне командовавшего армией генерала Сиверса; ранее эти отношения были в высокой степени доброжелательные и не оставляли желать ничего лучшего; с полного согласия прежнего начальника штаба генерала Одишелидзе мне было предоставлено право прямого доклада командовавшему армией всех оперативных вопросов и распоряжений, причем моя работа получала всегда неизменное одобрение и весьма лестную оценку.

В период очень напряженных тяжелых пограничных боев во второй половине Октября при выезде генерала Сиверса в Августов для непосредственного руководства боевыми действиями корпусов, он взял с собой только меня и двух офицеров генерального штаба, предоставил мне очень большую свободу в отдаче спешных оперативных распоряжений, а после достигнутого нами полного успеха, отнес это всецело к моей работе, официально засвидетельствовал это в своих донесениях и удостоил меня ходатайством о награждении орденом Св. Георгия 4 степени за разработку плана прорыва и частичного обхода немецкого фронта в районе Роминтенского леса, т.е. той операции, которая сломила, наконец, долгое и упорное сопротивление VIII немецкой армии, принудила ее отойти к Летцену и за р. Ангерапп и притянула на наш фронт немецкие резервы, облегчив этим союзников, изнемогавших в это время в ожесточенных боях у Ипра.

Этой награды, в полной мере подходившей под статут, я, однако, не получил, так как, как я узнал впоследствии от бывшего в то время начальником штаба фронта, генерала Орановского, поддерживавшего такое награждение, главнокомандовавший фронтом генерал Рузский не дал на него своего согласия на том-де основании, что было неудобно давать Георгия генерал-квартирмейстеру штаба армии в то время, когда генерал-квартирмейстер штаба фронта, генерал Бонч Бруевич, не имел еще этой награды. Мне с очень большой натяжкой по статуту дали Георгиевское оружие.

Первое несогласие с генералом Сиверсом произошло у меня вскоре после моего вступления в должность начальника штаба, когда я счел своим долгом доложить командовавшему армией свои соображения по выполнен ею задач, возложенных на нашу армию и по способам их осуществления.

К этому времени наши корпуса окончательно зафиксировались и недвижно замерли на позициях, достигнутых ими в последнем ноябрьском наступлении и растянувшихся на очень широком 165-верстном фронте от p. p. Шешупы и Немана на севере до Иоганнисбургских лесов на юге. /Схема I./

Дальнейшее продвижение армии было остановлено в мертвую укрепленным Летценским районом, заранее, еще в мирное время, подготовленными и очень сильными немецкими оборонительными позициями за рекой Ангерапп, и нашей большой слабостью по части тяжелой артиллерии и технических средств.

Это было признано штабом фронта; задачами для нашей армии были поставлены: основной - прикрытие правого фланга и сообщений всего северо-западного фронта, а специальной - овладение Летценским укрепленным районом; для последней цели в распоряжение команде-

[5]

вавшего армией было передано несколько десятков тяжелых орудий Осовецкой крепости, усиленных затем четырьмя двенадцатидюймовыми гаубицами разборного образца, а для командования всей осадной артиллерией был назначен очень энергичный и распорядительный генерал-майор Бржозовский /бывший Порт-Артурец, а в данное время начальник артиллерии Осовецкой крепости/.

Пассивность нашей задачи как бы была подтверждена еще и тем, что в течение декабря из нашей армии взято шесть пехотных дивизий, пять стрелковых бригад и одна кавалерийская дивизия.

К концу 1914 года все наши активные действия ограничивались почти исключительно ведением операции против Летцена, причем на меня, как на специалиста по крепостному делу, было возложено ближайшее за этим наблюдение и общее руководство.

Так было приказано свыше; я же сам был убежденным противников втягивания нас в эту операцию, так как по данным воздушной и общей разведки и на основании полного учета специфически оборонительных качеств Летценского озернолесного лабиринта, для меня не представлялось никаких сомнений в огромнейших, и при наших средствах едва-ли преодолимых затруднениях, связанных с успешным, а главным образом с достаточно скорым выполнением такой задачи. Ведь нельзя было не принимать в разсчет, что в течение четырех уже протекших месяцев войны немцы сделали очень много по развитию и усилению обороны всей системы Мазурских озер, и что вокруг прежнего форта Бойен, защищавшего Летценский перешеек, был создан уже целый укрепленный район, с широким применением средств временной и долговременной фортификации /в том числе сильных искусственных препятствий, фланкирующих пулеметных капониров/, и с распространением обороны на фронт в 75 километров и в несколько линий в глубину /Схема II, на следующей странице/

Общая оборонительная сила фортификационных сооружений подкреплялась весьма существенно естественными условиями этого района; длинными и широкими озерами, узкими междуозерными перешейками, обстреливаемыми с трех сторон, и высокими дюнами, поросшими густым лесом и дававшими отличный укрытия для фланкирующих пулеметов и для наблюдательных артиллерийских пунктов.

При всех этих данных мы не имели никакого права разсчитывать на возможность овладения этим районом сразу, путем решительного штурма; наоборот, надо было в полной мере считаться с необходи-

[7]

мостью ведения очень длительной и тяжелой операции постепенного отнятия у неприятеля целого ряда позиций, защищавших и фланкировавших междуозерные перешейки и находившихся в тесной оборонительной и боевой связи.

Прежде чем добраться до центрального Бойенского форта, запиравшего перешейки между озерами Мауер и Левентин, мы должны были проломить два ряда укрепленных позиций на фронте в 25 километров, а прежде всего овладеть весьма важным для нас и для неприятеля Папроткерским плато, командовавшим и господствовавшим над центром и правым флангом всего неприятельского расположения и обращенным немцами в маленькую крепость.

При этом, по опыту первого месяца наших действий против Летцена, сразу же обнаружилось, что наши артиллерийские и технические средства были совершенно недостаточны по самому умеренному разсчету, и что для возможности достижения успеха, в этой операции нам надо было получить не менее десяти полевых и двенадцати мортирных 48 лин. батарей с большим количеством патронов и, кроме того, специальный отряд для воздушной разведки и корректировки стрельбы и, по крайней мере, три саперных роты с надлежащим техническим снабжением и несколько пулеметных рот или команд; сверх того,

[8]

требовалось значительное усиление боевых комплектов тяжелых крепостных орудий и добавление нескольких скорострельных и дальнобойных батарей. Потребность этих усилений вызывалась малоподвижностью тяжелых крепостных орудий, их малой скорострельностью и их ограниченными боевыми комплектами, необходимостью развития очень сильного и частью навесного артиллерийского огня полевых калибров на очень широком фронте и против многочисленных и мелких целей, и снабжения нас пулеметами, существенно важными, как при самом наступлении, так и во время закрепления за собой уже взятых участков.

Я полагал необходимым довести все эти соображения до сведения Главнокомандовавшего фронтом, так как считал, что в его штабе не имели достаточно верного представления о том, чем был в это время укрепленный Летценский район, и что мы были обязаны осветить этот вопрос самым детальным и добросовестным образом; по моему убеждению на нас лежал долг доказать, что при данных условиях и при наличных средствах, мы могли продолжать исполнять отданный нам приказ и вести эту операцию, но с самыми ничтожными, основанными только на "авоське", шансами на возможность успешного ее осуществления и, что если уже считалось совершенно необходимым срочное овладение этим укрепленным узлом, то для этого нам должны были быть даны соответственные средства исполнения, как по качеству, так и по количеству.

Такой мой пессимизм не был одним только следствием теоретических разсчетов и выводов; он был уже достаточно убедительно подтвержден и подкреплен неудачами повторных попыток 3 Сибирского корпуса по овладению первой укрепленной линией Папроткерских высот и уже состоявшимся решением командовавшего армией отказаться здесь от дальнейших активных действий полевого характера и продвигаться вперед способами осадной войны, до заложения минных галлерей включительно.

Генерал Сиверс, выслушав мой доклад, высказал, что, к сожалению, никоим образом не мог согласиться с большинством моих доводов, так как считал именно самой важной сейчас задачей уничтожить главное ядро всей оборонительной системы Мазурских озер, после чего все специфические особенности Восточно Прусского театра теряли свое значение, и для нас открывались самые благоприятные возможности по общему переносу театров военных действий на неприятельскую территорию на всем Северо-Западном фронте.

[9]

Равным образом он не признавал возможным обращаться к Главнокомандовавшему с какими либо ходатайствами о нашем дополнительном усилении, так как не сомневался в том, что до весны, т.е. до начала больших активных операций нашего фронта, доблестный III Сибирский корпус, руководимый таким выдающимся начальником, как генерал Радкевич, и сильная крепостная артиллерия, направляемая искусным и энергичным генералом Бржозовским, должны были сломить сопротивление и овладеть постепенно всем Летценским районом.

Я очень горячо и долго защищал свои положения, цели своей не достиг, но моя излишняя, быть может, горячность сразу-же отразилась на отношениях ко мне генерала Сиверса и внесла в них необычный до сих пор холодок.

Вторым поводом для возникновения противоречия со взглядами Командовавшего армией сделался мой проэкт о перегруппировке наших войск, до известной степени связанный с ведением Летценской операции.

Надо заметить, что распределение наших корпусов явилось совершенно случайным, так как правофланговые перешли к нам из 1 армии, а наши собственные были выброшены Штабом фронта во время сентябрьской суматохи и так и зафиксировались. Мне казалось очень желательным обратить теперь особенное внимание на существенные недостатки создавшегося при этом положения, и разместить наши корпуса в зависимости от уже выяснившихся коэффициентов их боевых качеств, передвинув на второстепенные участки наиболее слабые второочередные дивизии.

Одновременно я полагал совершенно необходимым бросить тот случайный фронт, до которого мы докатились в конце октябрь-ноябрьского наступления, решительно отказаться от нашего непомерно растянутого и извилистого расположения, оттянуть назад некоторые участки и занять возможно более короткий строго оборонительный и прочно укрепленный фронт с сильными резервами в корпусах и с двумя группами армейского резерва на флангах.

Мне казалось, что наше настоящее положение было одинаково негодно и для обороны и для наступления; для обороны оно было слишком растянуто, имело вид жидкой и чрезвычайно извилистой сплошной линии, стремившейся все захватить и все удержать и в силу этого обладавшей многими очень слабыми и уязвимыми местами, требовало огромного наряда войск для занятия и охранения и лишало нас возможности держать резервы надлежащей силы и в надлежащих местах. В равной степени наше положение совершенно не отвечало и нуждам наступления так как последнее могло иметь место только в районе нашего правого фланга и при сосредоточении там наших резервов и наших лучших корпусов, т.е. при таких условиях, которые находились в явном противоречии с нашим безмерно растянутым фронтом, расползшимся многочисленными выступами и извилинами везде, куда мы добрались

[10]

во время последней операции по преследованию VIII немецкой армии или куда немцы соблаговолили впоследствии нас допустить; последним мы неукоснительно и немедленно пользовались, зачисляли всякое продвижение вперед на счет собственных боевых успехов и растягивались все более и более, что и отражалось самым неблагоприятным образом на нашей обороноспособности и очень утежеляло службу войск.

Местами мы закопались в землю в том же самом положении, до которого в ноябре дошли наши стрелковые цепи, не обращая внимания на то, что такое закрепление было полнейшим абсурдом; на фронте 29 дивизии были, напр., такие участки, которые могли служить первоклассной иллюстрацией того, как не надо было занимать боевые фронты; но войска были к ним припечатаны, все нанесено на схемы и стало неприкосновенным табу.

Мне казалось неоспоримым, что раз уже для нашей армии было признано невозможным продолжать решительные активные действия и на нее была возложена чисто пассивная задача охраны правого фланга и сообщений всего фронта, то нам и надлежало занять соответственное такой задаче положение и никоим образом не продолжать считаться с тем совершенно случайным фронтом, который был нами занят в последние часы исполнения давно уже оконченной прежней операции по вторжению в пределы Восточной Пруссии и который теперь не имел уже никакого смысла.

По моему убеждению, наш новый фронт должен был отвечать требованиям наивыгоднейшей и наиболее сильной обороны и условиям выполнения возложенной на нас задачи прикрытия правого фланга всех армий, т.е. быть совершенно иным, чем он был в действительности. В моем проекте армия должна была быть оттянута примерно на наиболее выгодную для обороны линию Ласденен-Сталлюпенен, Гольдап-Грабовен, линия озер к западу от Маргграбова, группа Лыкских озер, с наивозможно большим тактическим использованием меридиональных хребтов, озерных и речных долин и больших лесов, и с армейскими резервами у Вержболова /в начале один корпус, а после ухода XXII корпуса, одна дивизия/ и у Райгрода / в начале дивизия, потом бригада/; конницу же я считал необходимым передвинуть на левый фланг в район Граево, оставив на правом фланге одну бригаду и пограничные сотни.

К несчастью., мой проект исключал совершенно продолжение ведения Летценской операции, что шло в разрез с директивами Главнокомандования и не согласовалось со взглядами командовавшего армией. Сверх того он находился в самом резком противоречии с нашим излюбленным и столь дорого нам стоившим изречением, что русские войска никогда не оставляли без боя того, что было взято их кровью и полито их потом. Этот принцип считался у нас столь священным и ненарушимым, что в наших армиях было очень мало начальников, которые рискнули бы на ною посягнуть, хоть насколько-нибудь отступить от его буквального и слепого исполнения.

Поэтому было совершенно естественно, что генерал Сиверс не согласился с моим проектом и высказал только принципиальное согласие на перемещение 20 корпуса на правый фланг армии и на передачу его прежнего участка 3 армейскому корпусу, но с исполнением этого не теперь, а впоследствии, с наступлением более теплого времени и к началу нового периода наступательных действий. Во всем, что касалось нашего правого фланга, в рассуждениях и решениях генерала Сиверса была какая-то непонятная, но непобеди-

[11]

мая несогласованность: с одной стороны, он очень часто и весьма основательно высказывал свои опасения о возможности повторения с нами того же, что было уже проделано немцами с армиями Самсонова и Ренненкампфа, а с другой, - не видел несоответствия держания нами на нашем открытом правом фланге второочередных дивизий 3-го корпуса и отсутствия за ними какого-нибудь армейского резерва. Между тем, ему была достаточно хорошо известна, очень и очень пониженная боевая годность 56 и 73 пехотных дивизий, занимавших правый фланг 3-го корпуса и всей армии; об этом ему несколько раз докладывал командир этого корпуса, генерал Епанчин, совершенно открыто заявлявший, что эти дивизии были абсолютно негодны для серьезных наступательных операций, могли оказать сопротивление недлительной и несильной атаке, да и то при нахождении на хорошо укрепленных и заблаговременно занятых позициях, и были под очень большим сомнением в отношении их устойчивости в случае, направления на них сильного и продолжительного удара. Такое состояние этих дивизий объяснялось тем, что сейчас же после своего сформирования они были включены в состав 1 армии и сразу-же попали в сильную передрягу ее стремительного отступления, понесли тогда большие потери и растрепались, были потом еще раз добиты во время пограничных боев в той же 1 армии и одно время считались потерявшими всякую боевую годность и были даже предназначены к расформированию.

Генерал Сиверс молча слушал эти неприятные доклады и только недовольно морщился, вероятно потому, что сознавал свое собственное бессилие сделать что-нибудь реальное по поднятию боеспособности этих случайных детищь генерала Епанчина; последнему он почему то очень доверял, считал его выдающимся боевым начальником, способным выходить самостоятельно из очень трудных положений и выражал ему уверенность, что при ожидавшемся вскоре общем наступлении для полного и окончательного овладения всей восточной Пруссией, первый -же успех должен был поднять дух даже наиболее пострадавших и заслабевших дивизий.

В начале января нам было сообщено о том, что в середине следующего месяца должна была начаться новая операция по вытеснению немцев из восточной Пруссии, и что для этого левее нас, в Ломжинском районе, сосредотачивалась новая XII армия генерала Плеве, в составе 10 пехотных и 7 кавалерийских дивизий, предназначенная для решительного наступления с фронта Пултуск-Остроленка на фронт Сольдеу-Ортельсбург и далее западнее Мазурских озер; на нашу армию возлагалось содействие этой операции наступлением с востока. Этот план вполне соответствовал настроению и взглядам нашего | командовавшего армией, бывшего убежденным сторонником необходимости овладения нами всей Восточной Пруссией и нанесения главного при этом удара в общем направлении на Алленштейн с юга, а вспомогательного с северо-востока и востока, и считавшего, что катастрофы с армиями Самсонова и Ренненкампфа произошли не вследствие ошибочности основной идеи нашего вторжения в пределы восточной Пруссии, а исключительно вследствие очень скверного осуществления этого совершенно верного и разумного плана.

[12]

Он был настолько упорен в таком убеждении, что с большой неохотой выслушивал мои анти-доводы, сомнения и возражения, заявив, что его решение этого вопроса было результатом длительного и тщательного изучения способов ведения Восточно-Прусской операции еще во время его службы в Виленском военном округе и что его не могли поколебать ни наши неуспехи, стоившие нам разгрома двух армий, ни мои соображения, основанные на данных военной игры Германского большого Генерального Штаба, происходившей в 1906 году и занятой исключительно операциями наступления русских армий на Восточно-Прусском театре военных действий и противодействия этому наступлению.

Таким образом остались тщетными все мои потуги внести изменения в расположение нашей армии в том направлении, которое считалось мной строго соответственным поставленной нам задаче и наиболее успешно ее осуществлявшим; кроме того они оставили весьма серьезные трещины в отношениях ко мне генерала Сиверса, обиженного и недовольного, повидимому, и моим вторжением в столь ответственную сферу и теми горячностью и настойчивостью, с которыми я защищал мои разсчеты, выводы и заключения.

Такой результат моего искреннего желания возможно лучше и полнее выполнить лежавшие на мне обязанности очень меня удивил и опечалил, ибо с одной стороны я считал своим долгом и своим правом высказывать свое мнение по основным вопросам оперативной работы штаба армии, а с другой стороны полагал, что во время предшествовавших двух месяцев совместной и очень близкой работы по ведению октябрьских и ноябрьских операций генерал Сиверс имел полную возможность очень часто и осязательно и в достаточно важных случаях убедиться в моей наклонности открыто высказывать и защищать и свои мнения, и свои протесты и свои несогласия, принимавшиеся им тогда без каких-либо последующих неудовольствий или обострений и в большинстве случаев принесших одну только пользу.

Вообще, уже довольно скоро после приема мной штаба армии, у меня

[13]

стало сказываться все более и более крепшее затем впечатление, что или служебный опыт генерала Сиверса, или особые свойства его осторожного, недоверчивого и самолюбивого характера выработали в нем склонность относиться с каким-то специфическим предубеждением к лицам, занимавшим при нем должность начальника штаба. Это было заметно и раньше в его отношениях к своему предместнику, генералу Одишелидзе, и это-же я стал как-то инстинктивно чувствовать вскоре после своего назначения, когда многое из того, что прежде проходило очень просто и гладко для меня, как генерал-квартирмейстера, стало теперь встречать и другой прием, и другую оценку.

У меня не было никаких оснований винить себя в происшедшей перемене, так как все мои доклады, проэкты, возражения и сомнения имели совершенно тот-же характер, как и раньше, защищались также горячо и убежденно, причем последующее исполнение решений командовавшего армией проводилось мной также энергично и старательно и вне какой-либо возможности упрекнуть меня в обидчивости за отклонение моих предложений, или во влиянии такого отклонения на способы и характер исполнения.

Моя долгая и очень трудная служба во Владивостоке и вся моя обширная и ответственная штабная работа дали мне достаточную тренировку в строжайшем разграничении обязанностей докладчика от таковых же исполнителя решений своего начальника. Как докладчик я всегда считал своим долгом одновременно с представлением всех материалов и справок довести до сведения той командной инстанции, при которой состоял, свое собственное заключение и свои личные выводы, но после состоявшегося решения таковой инстанции считал таким-же для себя долгом исполнять это решение с полнейшим напряжением своих личных и профессиональных способностей и вне самомалейшей зависимости от собственных взглядов или несогласий.

И даже более; у меня выработалась автоматическая привычка к наиболее тщательной и вдумчивой отделки исполняя таких распоряжений и решений своего начальника, который я признавал ошибочными и с которыми был принципиально несогласен; в таких случаях я старался уже в самом процессе исполнения сделать же возможное, чтобы повысить плюсы состоявшихся решений и ослабить их возможные минусы, считая такую работу своей обязанностью по отношению к своему начальнику и своим долгом службы.

Генерал Сиверс мог убедиться в этом по моей Летценской работе; я был принципиальным противником идеи ведения этой операции, но в исполнительной части разрывался во всевозможных планах и проэктах для улучшения условий ее ведения и достижения наибольшего успеха.

Вообще, с моим назначением начальником штаба армии весь порядок и характер оперативной работы штаба почти не изменился, ибо как и раньше, вся эта работа лежала почти исключительно на мне и основывалась на моих докладах командовавшему армией. Но зато объем и обстановка исполнения стали теперь совсем иными и это, быть может, и сделалось причиной зарождения и развития иных ко мне отношений; прежде в моем генерал-квартирмейстерском положении и в период очень упорных, а иногда и критических для нас, пограничных боев, моя работа сводилась к стремительному составлению и исполнению оперативных планов и распоряжений, рождавшихся и осуществлявшихся в весьма тяжелой и напряженной боевой обстановке

[14]

и в условиях исключительной спешности.

Тогда задачи ставились нам немцами и ставились так, что отвечать надо было немедленно; обсуждать, пережевывать и спорить времени не было; практика первых же дней показала командовавшему армией, что я в достаточной степени умел разбираться в обстановке и умел установить такую связь со штабами корпусов, которая с одной стороны обеспечивала нам верность и своевременность получавшихся донесений, а с другой - быстроту и точность исполнения наших приказов, т.е. давала мне прочное основание для верных докладов и для предложения решений, которая соответствовали действительному положению и оказывались затем целесообразными и почти всегда сопровождавшимися положительными результатами.

Все это привело тогда к тому, что мне сразу-же обеспечилось полное доверие командовавшего армией и обеспеченность последующей его санкции срочных и спешных мер распорядительного характера, отдававшихся мной самостоятельно во время нередких его выездов на боевой фронт и не допускавших никакого промедления.

Тогда за все три недели совместной работы, ни одно мое предложение оперативного характера, ни один мой проэкт распорядительных мер не был отвергнут, и я не раз выслушал лестные отзывы о моей находчивости и изобретательности по выходу из тяжелых боевых положений.

Теперь обстановка моей работы резко изменилась; активные действия прекратились, армия замерла в строго оборонительном положении, а на очередь исполнения стали вопросы общего оперативного характера, менее спешные и срочные, разно оцениваемые и разно решаемые и в период их предварительного обследования и обсуждения чреватые, возможностью частого и длительного столкновения мнений и выводов.

При моей горячности и привычке стойко и убежденно отстаивать свои соображения, было весьма вероятно, что в более спокойных условиях работы у генерала Сиверса могло зародиться подозрение в принадлежности меня к таким начальникам штаба, которые стремятся играть роль всесильного великого визиря при призрачном султане и господствовать над мнениями и решениями своего начальника.

Вполне естественно, что в таком случае было трудно разсчитывать на сохранение прежних прекрасных и безоблачных отношений командовавшего армией и ко мне самому, и ко всему, что мной предлагалось, докладывалось и защищалось.

По внешности все оставалось между нами по старому, нормальные доклады проходили гладко, встречали полное одобрение, но чувствовалось, что в прежних отношениях что-то надорвалось и возврата к старому быть уже не могло; мы оба принадлежали к числу людей трудно гнущихся.

Это уже с декабря 1914 года заставило меня думать о желательности искать другого назначения, но таковым, могло быть только получения [дивизии], а по наведенным справкам выяснилось, что очередь на дивизию доходила до меня только через 5-6 месяцев, почему от такой мысли пришлось отказаться.

Не выгорел и другой мой проэкт, с которым я приехал на войну и долгое время носился, и который был связан с началом моей военной службы в 3 Гвардейской и Гренадерской, а ныне Л. Гв. 3 артиллерийской бригаде. На основании отсутствия у меня строевого ценза по командованию полком и при состоянии еще в чине генерал-майора, мне очень хотелось получить назначение командиром пехотной бригады в 3 Гвардейскую дивизию; это было связано с тайной надеждой полу-

[15]

нить возможность отличиться, имея под командой свою родную 4 батарею и потом, после победного, как тогда незыблемо верилось, - победного мира, или при каком-нибудь собственном долголетнем юбилее, просить как высшей награды дарования права носить мундир той части, в которой начал служить и которой быль так обязан.

Оказалось, что в Гвардии была своя особенная кандидатура и получить такое назначение со стороны было невозможно. Кроме того, по мнению начальника штаба фронта генерала Орановского, к которому я обратился за советом, самое ходатайство подобного рода было-бы встречено с полным недоумением, так как никто не смог бы объяснить себе сколько нибудь нормальным образом просьбу о саморазжаловании из начальников штаба армии в бригадные командиры.

[16]