25 сентября 1921 г. (ст. ст.) исполнилась 3-я годовщина со дня смерти (25 сентября 1918 г.) инициатора и основоположника Добровольческой армии на Дону, генерала Михаила Васильевича Алексеева. Эту печальную годовщину О. Р. В. З. отметило панихидой и траурными воспоминаниями о покойном.

2 ноября ст. ст. исполнились две годовщины: одна, когда то полная светлых надежд и упований — 2 ноября 1917 г. — день зарождения на Дону Добровольческой армии; другая — 2 ноября 1920 г. — день последней ее трагедии, т. е. эвакуации из Крыма на чужбину в неизвестное будущее, после 3-х летней кровопролитной и героической борьбы.

Обе годовщины мы считаем пока днем нашего национального траура, ибо несоизмеримы с результатами принесенные жертвы.

Еще не настало время для беспристрастной оценки всей совокупной деятельности ген. Алексеева, как полководца и государственного деятеля. Все еще кипят политические страсти, и русская эмиграция продолжает свое разсеивание и политическое распыление, обезсиливая себя.

Редакция помещает воспоминания ген. В. Борисова только в той их части, которая касается деятельности ген. Алексеева как стратега и полководца, что имеет несомненно научное значение. В этой роли ген. Алексеев ярко проявил себя в течении минувшей войны в роли Начальника Штаба Ю.-З. фронта, Главнокомандующего Северо-Западным фронтом и, наконец, Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего.

В своих записках ген. В. Борисов вспоминает свою совместную службу с ген. Алексеевым в 64 Казанском

[3]

полку с 1882 по 1887 г. подготовку в Академию, одновременное поступление туда, совместное пребывание в ней до 1890 г., участие в Русско-Японской войне и обстоятельства дальнейшей раздельной службы вплоть до 1907 г., когда судьба вновь свела их вместе; с этого последнего момента и печатаются воспоминания.

В 1907 году я встретился с Алексеевым в Главном Управлении Генерального Штаба. В это время осуществилось давнишнее стремление нашего Генерального Штаба выделиться из тяжелого плена в объятиях военно-административного Главного Штаба и отдаться всецело стратегической подготовке к будущей войне. Это удалось только после ряда поражений, испытанных нашей армией во время Японской войны. Первым нашим, независимым от военного министра, начальником генерального штаба был генерал Ф. Ф. Палицын. Алексеев был 1-ым обер-квартирмейстером, я был 2-м. Алексеев ведал общим планом будущей войны. Я ведал развертыванием сил на западном фронте от Швеции до Румынии. Генерал Скерский был 3-м обер-квартирмейстером и ведал Кавказом и всей Азиатской Poccией. Алексеев, несмотря на равное со мной и Скерским служебное положение, заменял для нас генерал-квартимейстера (вместо бывшего им больного генерала Дубасова), так как Алексеев, состоявший до этого назначения Начальником оперативного отделения Главного Штаба, а во время Русско-Японской войны Генерал-Квартирмейстером Штаба 3-ей армии, знал ход всего стратегического делопроизводства и историю всех стратегических, организационных и военно-административных начинаний. В этот период 1907 — 1908 г.г. чуть не ежедневный обмен мыслей между Алексеевым и мною привел нас к трем основным выводам по оперативной практике. Именно: 1) операции требуют, чтобы они велись исключительно одним лицом, не развлекаемым делами текущей жизни; 2) это лицо должно ежеминутно знать до деталей положение своих и неприятельских сил и оперативные распоряжения своих низших инстанций и 3) при главнокомандующем (полководце) необходимо должны состоять генералы не только генерального штаба, но и артиллеристы, военные инженеры и другие; в этом отношении наше полевое "Положение", не только издания 1890 г., но и 1914 г., сильно грешило, лишая полководца возможности узнать мнение специалистов разных родов оружия. Первый вывод привел Алексеева к

[4]

решению, что начальник штаба армии (группы, фронта и выше), должен резко отделить свою оперативную работу от работы по текущей военно-административной жизни. И так как он не имеет права нарушать "Положение" и снимать с себя текущей работы, то он поставлен в необходимость для оперативной работы избрать доверенное лицо. Если сложить оперативную работу на генерал-квартирмейстера, то вопрос этим не решается удовлетворительно, ибо по "Положению" генерал-квартирмейстер тоже завален текущей военно административной работой свыше сил. Для оперативной работы Алексеев разсчитывал на меня. О выполнении второго и третьего выводов я скажу ниже. Первый вывод всецело, как и второй, обосновывался на распорядке стратега-оперативной работы величайшего из великих полководцев, Наполеона, на его документах, определяющих эту работу и напечатанных у Foucart, Iena 1806, в приложениях. Здесь по декрету 1805 года о Большой Apмии (Grande Armee) указан и регламентирован до деталей порядок, службы Наполеоновского Штаба. Требования этого распорядка последовательно переливались Алекееевым в формы нашего "Положения", в 1914 г. в бытность Алексеева начальником штаба армии юго-западного фронта, в 1915 г. в бытность его главнокомандующим армиями северо-западного фронта, в 1915 — 1917 г.г. в бытность начальником штаба Верховного главнокомандующего. Кровавый опыт утверждал декрет Наполеона 1805 года.

Все это ставит полководческую работу Алексеева, в ее технической части, неизмеримо выше той же работы в германской армии, судя по мемуарам Фалькенгайна и Людендорфа.

В 1908 г. Алексеев был назначен Начальником Штаба Киевского военного округа при Командующем войсками этого округа генерале Н. I. Иванове. В этом же году возникли недоразумения Poccии с Австро-Венгрией по поводу аннексии последнею Боснии и Герцеговины. Генерал Палицын поручил мне пересмотреть стратегическое развертывание наших сил на австро-венгерской границе. Я пришел к убеждению, что в плане нашего стратегического развертывания на западной границе внесены две крупные ошибки. Одна что план построен на конкретном, а потому одностороннем, предположении одновременности нашей войны и с Германий и Австро-Венгрией, а потому для войны с од-

[5]

ной Австро-Венгрией надо было вносить опасные изменения в план. Другая — что мы не стремились сосредоточить против Австро-Венгрии максимум наших сил, чтобы громовым ударом покончить с ее армией. Об этих двух ошибках в плане войны я говорю подробно в своем труде "Русская Стратегия в войну 1914 — 1918 г.г.", а потому здесь ограничусь сказанным, необходимым для очерка деятельности Алексеева. Такие ошибки в плане были неминуемы, если мы вспомним, что эти ошибки сделаны в 1906 — 1908 г .г., именно в самом начале самостоятельной работы генерального штаба. Это была почти учебная, школьная работа неуспевшего сорганизоваться генерального штаба. К сожалению, перемена в том же году начальника генерального штаба, генерала Палицына, назначение Алексеева в Киев, меня — генерал-квартирмейстером в Вильно, передали план нашего стратегического развертывания в руки неопытных в этом деле Сухомлинова, Мышлаевского, и план остался до самой войны 1914 г. с этими же двумя крупными ошибками, что и дало для нашей армии невыгодный последствия. С 1906 по 1914 г., в течение 8 лет у нас переменилось 6 начальников генерального штаба, вопреки практике Мольтке, который был начальником штаба с 1857 г., т. е. 13 лет, до своей победоносной работы в 1870 г. И мы, по его "Korrespondenz", можем проследить о систематичности, непрерывности его работы по усовершенствованию плана. Для нас же такая работа исключалась мимолетностью ее. Если бы генерал Палицын оставался начальником генерального штаба с 1906 г. по 1914 г., то, при его искренней любви к возложенному на него делу подготовки войны, уже один этот факт продолжительности стратегической работы в одном направлении мог сделать нас более сильными в 1914 г. Во всяком случае мы не взорвали бы как раз накануне войны наши бетонные форты в Варшаве, Ивангороде, Зегрже, и этим не разрушили бы так ревностно подготовленную ген. Пузыревским оборонительную систему реки Вислы. Мы не совершили бы тогда такого грандиозного стратегического промаха, что в то время, когда генеральный штаб в своем плане опирал на Вислу у Ивангорода правый фланг массы сил, сосредотачиваемых против Австро-Венгрии, в это же время инженерное и артиллерийское ведомства разоружили Ивангород и взрывали на нем форты. Австрийцы же и повели свой внезапный и сильный удар ни Люблин и Ивангород. Тогда мы стали бросать миллионы рублей, что бы быстро возстановить Ивангород, а потом и вершину, но,

[6]

конечно, этой цели не достигли. Можно обобщить сказанное утверждением, что, если бы Алексеев с 1908 г. по 1914 г. оставался в составе Главного Управления Генерального Штаба, и такие величайшей государственной важности общие стратегические вопросы были бы в его ведении, то ничего подобного не произошло бы. Но, к сожалению, Алексеев в это время работал по частным военным вопросам как Начальник Штаба Киевского военного округа и с 1912 г. как командир 13-го армейского корпуса в Смоленске. При крайне враждебном к нему отношении военного министра Сухомлинова и при ряде совершенно неподготовленных к своей важной задаче начальников генерального штаба, Алексеев не мог иметь какого либо решающего влияния в постановку общих стратегических вопросов. Случайный эпизод на Бородинском юбилее 1812 — 1912 гг. — выход из строя солдата для подачи Императору Николаю II прошения, и это как раз в 13-м корпусе, имел для Алексеева в течении 1912 — 1914 г.г. очень большие последствия особенно при враждебности Сухомлинова. Наши власти не сумели использовать доверчивое отношение солдата к царю, как это сделал бы Наполеон, а отнеслись бездушно формально и обрисовали как признак упадка дисциплины в корпусе, который был принят ген. Алексеевым всего за 10 дней до этого эпизода. Враги Алексеева указывала на это, как на последствие того, что Алексеев не прошел практики командира полка и начальника дивизии, а ротою командовал лишь год. Все это влияло на душевное состояние Алексеева и отразилось в его распоряжениях в дни 4 — 8-го (17 — 21) августа 1914 г., когда австро-венгры начали свой решающий удар. На мое предложение потребовать категорически от Ставки прекращенья наступления в Восточную Пруссию и сосредоточения всех усилий против австро-венгерской армии, Алексеев мне ответил: "Вы забываете Бородинский эпизод: он у моих врагов еще может сыграть роль". И действительно даже в сентябре — октябре 1914 г. уже после Галицийской победы Алексеева, интриги в Ставке направлялись для понижения его роли в военных действиях. Он признавался еще молодым для должности главнокомандующего фронта и задумывали его пропустить, будто бы для его блага, через ценз начальника отряда из нескольких корпусов, что, конечно, облегчило бы задачу "затереть" его на низших инстанциях.

Командованием корпусом в Смоленске заканчивается первый период жизни Алексеева (1857 - 1913 г.г.). Если я не упомянул в этом периоде о его профессорской дея-

[7]

тельности в Академии генерального штаба, то только потому что и сам Алексеев не придавал этому серьезного значения и никогда у нас не было о ней разговора. Оба мы отлично понимали тот гибельный для нашей армии шаблон "арендования науки", по выражению Леера, какой установился в нашей Академии.

Угрожала война. Командующий войсками Киевского военного округа, генерал Иванов предназначался Главнокомандуюшим армиями юго-западного фронта, а его бывший Начальник Штаба Киевского округа, Алексеев, к нему же Начальником Штаба этого фронта. Начинался для Алексеева второй и главнейший период жизни, война 1914 — 1918 г.г.

Был ли Алексеев подготовлен к работе этого периода? Ему было 57 лет от роду — возраст, соответственный природе работы в стратегическом искусстве, требующем знания жизни. Очерк работы Алексеева в первый период не обеспечивал за ним полноты его подготовки к решению тех задач, какие возникают при ведении армий фронта, т. е. массы в 1 миллион штыков. Но кто же в русской армии превосходил Алексеева в подготовке? Можно со всею суровою правдой ответить: "недостаточная подготовка Алексеева являлась полной в обстановке, в какой велась в мирное время русская армия". Алексеев прошел работу Генерал-Квартирмейстера Штаба армии, Начальника оперативного отделения, Обер-Квартирмейстера Генерального Штаба, Начальника Окружного Штаба. Все это работа в оперативном ведении армии. Все это размышление в одном и том же направлении, это теория построения вооруженных масс для боя, теория придания этим построениям тех форм, которые наиболее благоприятствуют той или иной оперативной задаче. Знание этой теории образует первейшее требование от полководца, когда против подчиненных ему вооруженных масс уже выстроились такие же массы неприятеля. "Между выигранным и проигранным сражением лежит империя", сказал Наполеон. На таком экзамене своей подготовки и очутился Алексеев, в самом начале своего второго

[8]

жизненного периода. Все наши высшее начальники не знали военных качеств нашего командного состава. И Aлeксееву приходилось решать неопределенные уравнения со многими неизвестными, когда требовалась замена командира корпуса, командующего армией. Наша система аттестаций не давала серьезного ответа на этот вопрос. Но откуда же Алексеев мог почерпнуть это знание, раз у нас назначение командного состава в мирное время совершенно не определялось требованиями военного искусства? Все наши высшие начальники не усвоили понятия о необычайном возрастании силы сопротивления даже очень малых войсковых частей при нынешнем скорострельном оружии. Этому вопросу, еще до войны, в 1912 г., я посвятил свой труд "Логистику" и подробно говорил в нем о расширении нынешних фронтов. Алексеев согласился со мною. Но что наше слабое влияние в высших военных сферах могло изменить в подготовке армии в 1912 — 1913 г.г.? Мы вышли на войну с формами компактных построений, и только опыт Галицийского 21-дневного сражения поставил нас на новую точку зрения. Мы поняли, что количество нашей массы сил юго-западного фронта вполне давало нам возможность не ограничиваться фронтом Каменец-Подольск — Висла, а занять фронт еще от Вислы до Кракова и тем охватить австро-венгерскую армию с обоих флангов. Вообще мы вышли на войну, не проработав опыта Русско-Японской войны. Историю этой войны мы писали 5 лет и написали в форме ничего не дающей для практического изучения военного искусства. Наша "казенная" и одеревеневшая, притом очень мало распространенная среди армии, военная литература не стремилась сделаться практически необходимой для армии, а печатала все, что подсовывалось. Все это отчетливо сознавалось Алексеевым, как недостаток в нашей подготовке, но изменить такое положение дел было невозможно. Слишком окаменела русская военная система. И печальный опыт Японской войны изменил очень немногое и притом несущественное.

Но если мы все, русские, не были подготовлены к войне в той ее форме, в какую она вылилась, то не были к ней подготовлены и Гинденбург, Людендорф, Жоффр, Фош, Фалькенгайн, не говоря уже о главнейшем виновнике немецкой неудачи - Мольтке молодом. Вообще очень немногие предвидели ту новою форму тактики, а с ней и стратегии в какую неумолимо переливались наши старая тактика и стратегия с самого начала военных действий, когда засвистали в воздухе уже настоящие гранаты и пули. Заслуга Алексеева, как руководителя нашего юго-западного фронта в Галицийском сра-

[9]

жении та, что он раньше австро-венгерского генерала Конрада Гетцендорфа понял значение нового фактора — скорострельного opyжия — и, исходя из этого указания опыта, приказал разбитому австрийцами левому флангу 5-й армии Плеве снова идти в наступление. Австрийский генеральный штаб подчеркивает в своем отчете о сражении этот неожиданный акт, сыгравший решающую роль.

Все данные о втором периоде деятельности Алексеева читатель найдет в моем труде "Русская Стратегия в войну 1914-1918 г.г.". Почти все то, что Людендорф в своих воспоминаниях объявляет немецкой победой над русскими, есть лишь одностороннее объяснение факта, известного Людендорфу только по немецким документам. Освещение же этого факта по русским данным и критическая оценка его уже со всех сторон дает часто совершенно иной вывод. Возьмем основной момент нашего плана действий. Людендорф считает, что мы удерживали царство Польское по государственным, политическим и даже внутренне политическим причинам. Мы же держались в Польше исключительно со стратегической задачей: держать постоянно немца за горло, чтобы он не кинулся на нашего союзника, французов. Это была наша основная задача с ноября 1914 г. по конец войны. Базируясь на своем соображении, Людендорф полагат возможным захватить, окружить массу наших сил в Польском мешке. Мы же отнюдь не думали оборонять Польшу, еще в самом начале войны объявленную нами автономной: мы зорко смотрели за выходами из Польши, а потому план Гинденбург-Людендорфа никогда не мог удаться. Приведем другой факт. Людендорф в сентябре-октябре 1914 г. бросается из Силезии к Ивангороду и Варшаве, намереваясь захватить наши переправы на р. Висле. Он считает, что это внезапное нападение вызвало отход Алексеева с Сана и от Перемышля. Но мы уже 24 августа (6 сент.), еще до окончания Галицийского сражения, но уже по взятии Львова (21 авг.) составили план движения правого фланга юго-западного фронта через Ивангород на Радом и выдвигали на Калиш кавалерийскую массу в 8 дивизий, чтобы привлечь немцев на себя. И Людендорф шел на нас по нашей указке. Алексеев выслал полковника Маркова (впоследствии Начальника Штаба юго-западного фронта, убитого в 1918 г. на Дону) в Варшаву для сбора сведений о движении немцев, и я по его данным

[10]

составил схему наступления Людендорфа, и эта схема легла в основу директивы Алексеева. Немцы играли нам в руку. Пришлось бы очень много сказать из выясненного мною в "Русской Стратегии", чтобы еще более подтвердить односторонность победного ликования Людендорфа в его воспоминаниях о войнe. Моя цель здесь установить основные моменты полководческой работы Алексеева, а потому я не могу вдаваться в детали операции, не истекавших исключительно из его замысла.

Полный разгром австро-венгерской армии войсками юго-западного фронта и поражение при Танненберге и Инстербурге. понесенные войсками северо-западного фронта, сразу поставили штаб юго-западного фронта во мнении Верховного Главнокомандования выше штаба северо-западного фронта Иванов и Алексеев стали на совещаниях авторитетнее Жилинского и Орановского. Значение Алексеева и его штаба усилавалось еще тем методом оперативной обработки, о котором я выше сказал в пункте 2-м основных выводов по оперативной практике, а именно о ежеминутном знании деталей положения своих и неприятельских сил. Этот метод, основанный на практике Наполеона, в штабе юго-западного фронта применялся с первого дня военных действий, и он дал возможность Алексееву провести Галицийское сражение, все время сохраняя "свое мнение и свое решение" (Наполеон). Дела архива штаба юго-западного фронта сохранили карты с нанесенным на них положением войск по дням. Этого архив Ставки Верховного Главнокомандующего не сохранил. Там метод ведения операций был иной и более подходил к методу, рекомендуемому полевым "Положением" издания 1890 г. о чем я сказал выше. Такой метод при затруднениях (неудачах), возникавших на какой-либо точке фронта, не давал Ставке материала иметь "свое мнение" и принять "свое решение". Надо было Верховному Главнокомандующему ехать в штаб одного из фронтов вызывая туда руководителя другого фронта. И мы видим, что в 1914 и 1915 г.г., до назначения Алексеева Начальником Верховного Штаба, Ставка то и дело, что ездит из Барановичей то в Холм, то в Седлец или иные города. Часто, приняв решение, например в Холме, и выехав обратно, Ставка на пути узнавала об изменениях в обстановке, что обращало в ничто все дебаты в Холме. Это создавало эфемерные директивы. И в таких случаях работа штаба Алексеева брала верх, как полная свежих и точных данных, проводимая с принципом настоящего единства действий. Колебаний в решениях не было, и самовольство командующих армиями, на что так жалуется Людендорф, резко прекращалось (Pyзский, Мосты Вельки).

[11]

Мы всегда подсмеивались над таким совещательным полководчеством Ставки: ее метод ведения масс доказывал лишь ее военную неподготовленность к тому делу, за которое она взялась. Все это рельефно сказалось в ноябрьском 1914 г. массовом развертывании нами30 корпусов на левом берегу Вислы в направлении Познани-Бреславля. Это усилие нанести немцам решающий удар завершилось Лодзинским сражением. Алексеев резко протестовал против метода Ставки, пытавшейся управлять массой из пяти армий, подчиненных двум фронтам (сравним мотивы Людендорфа по разделению власти при ударе 8 марта 1918 г.), посредством начертания ежедневно общей линии фронта. Этот линеарный метод ведения и вызвал Лодзинскую катастрофу. Не менее гибельную роль в полководчестве Ставки играла ее идея овладеть подготовленной немцами к сильной обороне Восточной Пруссией. Здесь разбились наши 2-я армия Самсонова, 1-я Ренненкампфа и 10-я Сиверса. Протест Алексеева был непрерывен, но авторитет Рузского в глазах Ставки был силен. В протесте Алексееву помогали великий князь Николай Михайлович, с полным вниманием выслушавший объяснения Алексеева. Уже с самого начала войны легковесная телеграмма Пуанкаре из Парижа о необходимости нанести удар немцам на Познань склонила Ставку к сформированию у Варшавы 9-й армии, которая отняла силы и у Ренненкампфа, и у Самсонова, и у Эверта (под Ивангородом), и только энергичное настояние Алексеева постепенно перетянуло эти осужденные на бездействие войска в состав юго-западного фронта.

Совокупность всего сказанного все более и более выдвигала качества работы штаба юго-западного фронта и Алексеева, как его руководителя. Инициатива операций, видимо, была в руках Алексеева. Ставка в основу действий клала планы, выработанные штабом юго-запада для себя. Главная масса войск была в руках юго-запада. Уже тогда высказывалось мнение, что место Алексеева не в штабе юго-запада, а в Ставке. Но противоположное мнение находило, что Алексеев еще "молод", что надо его пропустить через ценз армии (лучший прием, чтобы "затереть, как я уже сказал).

После падения крепости Перемышля 6/22 марта 1915 г., Алексеев был назначен Главнокомандующим армиями северо-западного фронта и переехал из Холма в Седлец. Я переместился туда же. Ставка была к нам в своих отношениях очень сурова и категорична. Ясно, что роль Алексеева отныне должна была быть лишь вспомогательна; главная роль оставалась за юго-западным фронтом. Но, как можно было

[12]

предвидеть, такое положение дел не могло долго продолжаться. И, действительно, поражение, нанесенное нам немцами при Горлице в апреле 1915 г. сразу низвело на нет, силу сопротивления юго-западного фронта. Он, отступая, открыл неприятельскому нашествию пути в тыл Алексеева, а потому часть сил юго-запада была отделена от Иванова и подчинена Алексееву. Теперь Алексеев сделался руководителем борьбы в польском мешке, и снова главная роль на театре войны перешла к нему.

Не буду разсказывать тяжелых дней этой борьбы. "Воинская честь" французской армии не раз была главным мотивом наших кровопролитных боев. Прочтите Людендорфа и вы увидите неоднократные повторения об упорстве наших войск, о их безконечных контр-атаках и о их безчисленных переходах в наступление.

Без ружей, без патронов, без снарядов, даже без людского пополнения мы шли вперед против немцев по словам Людендорфа, всегда снабженных всем в изобилии. Не надо забывать при оценке нашей стратегии и тактики, что после сражения на Марне, в 1914 и 1915 гг. немцы воевали исключительно с нами, ограничиваясь обороной на англо-французском фронте; что, если нам не удавались прорывы неприятельского фронта, то они не удавалась и лучше нас снабженным и организованным армиям: французской и германской. Не говорим об английской и американской, которые и не создались, как боевые организмы. Если прорывы не удавались Алексееву, то они не удавались и Жоффру, Фошу, Фалькенгайну, Людендорфу. За всю войну удался лишь один прорыв Людендорфа 8 марта 1918 г., а потому этот прорыв следует отнести к наиболее сильной форме атаки. Но, по прорыве неприятельского фронта, Людендорфу не хватило искусства использовать свою победу. Это была для немцев вторая Марна, окончившая войну. Организационный талант Людендорфа при второй Марне оказался выше организационного таланта Мольтке молодого при первой Марне. Но полководческие таланты обоих оказались равными, что и дает право Гофману сказать, что Людендорф "kein Feldheer war".

Во время борьбы в польском мешке в первый раз у меня возник сильный спор с Алексеевым. Я, исходя из опыта бельгийских крепостей и зная крепостное дело из прежней своей шестилетней службы в Ивангородской крепости, в генеральном штабе настаивал на очищении нами не только Ивангорода, Варшавы, но и Новогеоргиевска. Но Алексеев ответил: "Я не могу взять на себя ответственность бросить крепость над которой в мирное время так много работали".

[13]

Последствия известны. Новогеоргиевск оборонялся не год, не полгода, а всего лишь 4 дня по открытии огня немцами, или 10 дней со дня обложения: 27-го июля (9 авг.) 1915 г. обложен и 6/19 августа пал Это произвело на Алексеева очень сильное впечатление. Мы были уже в Волковыске. Алексеев вошел в мою комнату, бросил телеграмму на стол, опустился в кресло со словами "Новогеоргиевск сдался". Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга, потом, я сказал: "Больно и обидно, но ничего на театре не измeняет". Алексеев ответил: "Очень больно для Государя и для народа".

В Волковыск прибыл генерал Поливанов, посвятивший Алексеева в предположение о назначении Государя Верховным Главнокомандующим, а Алексеева к нему Начальником Штаба. Необходимость перемены в Верховном руководстве уже настоятельно чувствовалась. Ставка не задавалась больше никакими замыслами, а лишь повторяла планы, которые ей подсказывали штабы обоих фронтов. Ясно, что она своим методом управления массами была приведена к абсолютному отсутствию "своего мнения, своего решения" (Наполеон). Состоялось разделение северо-западного фронта на северный и западный.

Из Барановичей Алексеев прибыл в Могилев, избранный, как новое место для Ставки. Дебатировался вопрос: кто будет Верховным Главнокомандующим — Государь или по прежнему великий князь Николай Николаевич? Конечно, в решение этого вопроса могли быть внесены интриги со стороны многих заинтересованных групп. Но я могу высказать то, что в окончательной стадии вопрос решался именно с точки зрения военных требований. Полнота и всесторонность власти ("Главнокомандующему полная мочь". Суворов) была на стороне Императора.

Почти тотчас по вступлении Государя и Алексеева в командование, 31 августа (13 сент.) 1915 г. начался прорыв немецкой кавалерии у Постав Сморгони в направлении Глубокого. Мы ясно видели, что идет одна кавалерия, а потому прорыв имел местное значение. Я совершенно не понимаю как мог в "Русской летописи" назвавший себя "Очевидцем" написать такие слова: что в момент прорыва "видимо человек (Алексеев) находился в полном ужасе от событий и не овладел собой".

Алексеев, с которым я проработал несравненно более тяжелые дни, чем дни этого кавалерийского рейда, никогда не бывал в "ужасе". Неужели появившийся у города Борисова немецкий эскадрон мог нагнать такой "ужас" на Алексеева,

[14]

и это после его годовой полководческой практики с августа 1914 г.? Если бы это было, то Алексеева следовало считать больным в эту минуту. Но могу уверить "Очевидца", что дни этого немецкого прорыва были для Алексеева и меня днями, гораздо более покойными, чем дни выхода из польского мешка в его горле Белосток-Брест. Мы уже шли на фронт 1812 г., фронт естественный для природных свойств русской территории. Только верность франко-русскому союзу, верность воинскому братству с французской армией заставали нас с самого начала войны уклониться от требований истинно-русской стратегии. Силы генерала Эверта шли со стороны Бреста к Молодечно, и Алексеев по дням знал их приход, а с ним и конец немецкой авантюры.

Пропущу, ссылаясь на мою "Русскую Стратегию", весь период операций с сентября 1915 г. до ноября 1916 г., когда Алексеев сильно переутомился и заболел. За этот период я отмечу для памяти три события, но не оперативного значения. Одно — участие Алексеева в склонении Государя возобновить деятельность Государственной Думы и быть на ее открытии. Это достаточно описано у генерала Носкова, в его "Nicolas II inconnu".

Другое — это разговор Алексеева в июне 1916 г. с Государем, после очередного оперативного доклада, о необходимости конституции и ответственного министерства, что поставило Алексеева на порог к отставки.

Третье — мой разговор на эту же тему с Государем, по поручение Алексеева, и характерный ответ государя: "Вы говорите так, а иные говорят иное".

Эти политические экскурсии были настолько далеки и чужды для Алексеева, что их можно рассматривать, как разговоры в момент отдохновения мысли от оперативных соображений. Можно утверждать, что первое из этих событий не удалось лишь потому, что ни Родзянко, ни Алексеев не сочли нужным заранее разработать во всех подробностях программу открытия Думы Государем.

Алексеев в области оперативной работы отлично знал, что Государь привык в торжественные минуты воспроизводить заранее установленную и обсужденную тему, а не действовать по импровизации, по вдохновению. Так, на совещаниях собираемых в Ставке Главнокомандующих фронтов, Алексеев всегда просил меня подработать заранее, по мере хода совещаний, материал для того резюме-заключения, которое Государь, как Верховный Главнокомандующий произносил в последнем совещании.

[15]

20 ноября (3 дек.) 1916 г. Алексеев был отправлен из Могилева в Севастополь, как окончательно слегший от той болезни, которая еще в июле 1915 г. проявлялась у него в Седлеце. Он был окружен полным и сердечным вниманием Государя, который высказал мне желание, чтобы я отправился с Алексеевым, дабы помочь ему в держании связи со Ставкой. Все важнейшие мероприятия Гурко обязан был докладывать Государю не иначе, как с полученным из Севастополя мнением Алексеева.

Отмечу здесь для памяти, что это условие было нарушено в важнейшем организационном вопросе о переформировании наших 16-ти батальонных дивизий в 12-ти батальонные. Гурко проводил выделение четвертых батальонов из полков. Алекееев же настаивал на сохранении полков четырех-батальонными и на приведение дивизии в трех-полковой состав. В декабре 1916 г. Алексеев, уже по временам встававший с кровати, послал в Ставку план операций на 1917 г. Этот план был утвержден Государем, но в июне 1917 г. приводился в исполнение уже Брусиловым-Керенским. Этот план был последней оперативной работой Алексеева. Начиналась революция, и все стратегические соображения отошли на второе место. Новые веяния охватили армию и народ сверху до низу и спутали все веками установившиеся понятия.

За несколько дней до революции 27 февраля (12 марта), Алексеев прибыл из Севастополя в Могилев и вступил в исполнение своей должности. В самый день революции, 27 февраля, я из Севастополя через Петроград тоже возвращался в Могилев, где уже не застал Государя, выехавшего в Царское Село.

В моем труде "Русская Стратегия" все наши военные операции разсмотрены и оценены с точки зрения военного искусства. Этот материал служит и для определения полководческих способностей Алексеева. Во время войны ни Алексеев, ни я этим вопросом не интересовались. Мы делали такое сложное дело, в котором вопрос о полководческих способностях был лишь одною слагаемою в числе других многих.

Перехожу к третьему периоду жизни Алексеева, с 1917 по 1918 г., периоду нашей гражданской войны.

27 февраля (12 марта) 1917 г., через несколько дней по прибытии Алексеева из Севастополя в Могилев, произошла в Петрограде "безкровная" революция.

[16]

25 сентября (8 окт.) 1918 г. Алексев умер в Екатеринодарe. До 25 октября (7 ноября) 1917 г. наша связь, моя с Алексеевым, еще продолжалась, и я в состоянии нечто внести в историю его жизни. Я намечу лишь главные моменты деятельности Алексеева.

Я сказал, что уже в феврале — июне 1916 года Алексеев втягивался в обсуждение внутренне-политических вопросов. Иначе и быть не могло. Человек, ведущий массу в 15.000.000 солдат, не мог отталкивать вопросы, касавшиеся государства, образующего и питающего эту массу.

В эту мировую, в полном смысле этого слова, войну впервые в военной истории так тесно и неотделимо связались в деле ведения войны армия и народ, все государство образовало тыловой район армии. Военный министр, остававшийся внутри государства, попал в подчиненное положение относительно Начальника Верховного Штаба и сделался как бы начальником государственного тыла. Внутренне политические вопросы, стоявшие так далеко от армии в прежних войнах, ныне сделались вопросами тыла армии. Чтобы армия могла продолжать войну, Алексееву надо было поработать по благоустройству тыла. Тылом же было государство, во всех его жизненных отправлениях, в том числе вопрос о государственной власти, вопрос о Царе, его работе, его уме, характере. Полководец уже не мог изолировать себя от политики. В работе Государственной Думы видели единственное средство для привлечения души народа к продолжению войны. Но Дума не могла работать без конституции, на дарование которой, как я уже сказал, не удавалось направить Императора Николая II.

"Очевидец" Русской Летописи говорит: "К глубочайшему удивлению, ген. Алексеев не только не рискнул начать борьбу с революционным движением, но. с первых его часов, поплелся по течению революции". Все это сказано очень поверхностно. События лежали глубже и были очень сложны. Если что Алексеев и прочие деятели, как военные, так и не военные, упускали из виду, то это то, что наш боевой организм не был уже "армией", а был лишь "вооруженным народом", и что воинская дисциплина в нем поддерживалась исключительно еще сохранявшеюся к ней традиционно привычкой, а отнюдь не возможностью применения реальных мер в случае ее нарушения. В основном атоме боевого организма, в роте, не было уже в наличии тех 5 офицеров и 13 унтер-офицеров, которые собственно и образуют фундамент воинской дисциплины.

[17]

Алексеев думал, что новые государственные деятели не коснутся воинской дисциплины. К сожалению, первые шаги военного министра Гучкова были сделаны именно в этом направлении. Первый момент революции был как бы благоприятен. Николай II отрекался от трона. Алексей вступал на престол. Михаил делался регентом. Poccия становилась конституционной монархией. Дума получала полную свободу, выполнять свою государственную задачу по продолжению войны.

Алексеев вошел ко мне в комнату и сказал:"Поздравляю вас с конституционной монархией". Он был доволен и спокоен за будущее войны, а с нею и России. Я спросил: "Отчего не с республикой?". Алексеев ответил: "Для республики у нас нет готовых людей". Этот ответ Алексеева показывает глубину его государственного взгляда. Но кругом уже все шло, видимо, к республике.

С каждым днем становилось яснее, что Poccия, перестав быть самодержавной монархией, не делалась ни конституционной империей, ни республикой. Состояние государства, участвующего в мировой войне, требовало прочного правительства со строго точным взглядом. Между тем образовалось "временное" правительство без авторитетного имени во главе и с надеждами на какое то учредительное собрание в будущем. Почти с первых дней власти этого "временного" правительства у Алексеева начались с ним недоразумения. Сознавая, насколько отречение царя может тяжело повлиять на apмию, Алексеев стремился, чтобы Николай II, перестав быть царем, все же некоторое время оставался бы Верховным Главнокомандующим и этим как бы примирил раздоры в армии.

Тотчас же по возвращении Государя из Пскова в Могилев, Алексеев имел с ним разговор на эту тему. Потом Алексеев мне сказал: "Очень было мне тяжело, но он меня понял и ответил: "Я готов все сделать, что нужно для блага армии". По плану Алексеева, через некоторое время Государя должен был сменить прибывавший с Кавказа великий князь Николай Николаевич. Но в этом, существенном для сохранения в армии воинской дисциплины, вопросе, а именно, чтобы перемена командной власти в армии совершилась без скачков, временное правительство не выдержало характера и потребовало удаления великого князя. Так же не выдержан характер и относительно прощального приказа царя. Приказ был составлен по вышеуказанной теме, обусловленной благом армии.

[18]

Отношения Алексеева к временному правительству усложнялись. Шли заигрывания многих генералов с членами правительства, чтобы стать на место Алексеева. Как я сказал уже, что Алексеевым в декабре 1916 г. был представлен из Севастополя Государю план операций на 1917 г. Этот план предусматривал главный удар на австрийцев около Тарнополя. План этот был принят к подготовке, но Алексеев, глубоко понимая состояние взбудораженной революцией армии, оттягивал начатие этого удара. Он знал, что этот прорыв, как и бывшие в 1915 и 1916 г.г., не может иметь успеха, а вызовет лишь огромное потрясение для армии. Это нежелание Алексеева перейти теперь же к активной операции обусловило замену его Брусиловым. В мае 1917 г. Алексеев отчислился в распоряжение временного правительства и поселился в Смоленске.

Наша атака 18 июня "революционных полков с революционными знаменами" не удалась, и вызвала немецкий контр-удар 6 июля, который превратил "революционную армию в безобразную и опасную для государства толпу.

Корнилов заменил Брусилова в должности Верховного Главнокомандующего. Такая быстрая смена полководцев не обещала ничего доброго для мятущейся армии. Корнилов решился на вооруженный переворот, впервые применяя для этого войсковые части армии, стоявшей на фронте. Верховный Главнокомандующий не только участвует во внутренней политике, к чему, как мы видели, был вынужден уже Алексеев в 1916 г., но уже сам пускает в дело подчиненную ему вооруженную силу, чтобы свергнуть правительство. Такое чрезвычайное действие едва ли беспрепятственно удалось бы и Алексееву — в то время лицу более авторитетному в армии, чем Корнилов.

Живя в Смоленске, Алексеев не принимал участия в августовском Корниловском выступлении. Умудренный опытом, обладая более спокойным характером и оценив состояние армии, он не разделял мотивов, руководивших Кор-

[19]

ниловым и не верил в успех. Вызванный Керенским в Петроград ген. Алексеев согласился принять должность Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего, имея главной целью ликвидировать безболезненно неудавшееся Корниловское выступление и позаботиться о судьбе его участников. Уезжая из Петрограда, он сказал мне, что через три дня Начальник Генерального Штаба меня командирует в Могилев, чтобы по прежнему я принял на себя оперативную работу. Через три дня я выехал в Могилев, но здесь узнал от Алексеева, что он отказался от должности Начальника Штаба и на эту должность назначен генерал Духонин. Я был поражен таким поспешным действием Алексеева и сразу понял, что это решение гибельно отзовется, как на армии, так и на Временном Правительстве.

Я считал и считаю, что это было огромной ошибкой Алексеева. Когда я ему сказал: "По-моему, этого не следовало делать", он отвернулся от меня и ответил: "Но оно уже сделано; не будем об этом говорить; Керенский не соблюл своих обещаний". Я возразил: "Очень нужны нам обещания Керенского; армии нужно ваше командование; только вы, как еще дореволюционная власть, можете, если не прекратить, то замедлить распад армии. А там, может быть, счастливый случай, падение Германии, и сохранят армию". — "Поговорим лучше о вас", прервал меня Алексеев, видимо, не находивший возражений.

Алексеев уехал снова в Смоленск, и я раза 2 — 3 заходил к нему на Галерную — 8, где он останавливался по приезде в Петроград по делам предпарламента и партии общественных деятелей. При свиданиях мы очень мало говорили о внутренней политике. Алексеев разспрашивал меня про операции на фронте и на французском театре. Я состоял при военном кабинете временного правительства и ежедневно получал от Духонина все оперативные телеграммы, а потому мог знать положение на театрах.

Так я подошел в своих воспоминаниях о главных моментах жизни Алексеева к большевистскому перевороту в ночь с 25-го на 26-е октября 1917 г.

Накануне, 24 октября большевики разогнали предпарламент, заседавший в Мариинском Дворце и в котором Алексеев принимал участие. Вечером 25-го около 8 часов вечера, когда временное правительство, после бегства Керенского находившееся под главенством Коновалова, было обложено большевиками в Зимнем Дворце (где был и я), Коновалов, говорившей по телефону, сказал мне, что Алексеев пришел в Штаб Петроградского Округа и просит дать

[20]

ему конвой, чтобы проникнуть в Зимний Дворец. Я тотчас пошел к телефону и сказал Алексееву, что наше положение в Зимнем Дворце совершенно не приспособлено к обороне и что оно не будет крепче, если усилится еще одним генералом; что ему самое лучше бежать из Петрограда.

Алексеев выехал на Дон, в Новочеркасск, куда прибыль в начале ноября 1917 г. С этого времени я уже не видел Алексеева, но только получил от него письмо в Москве, в ноябре 1918 г., через два месяца после его смерти 25-го сентября 1918 г. Почти годовая работа Алексеева на Дону прошла без моего участия, но из письма его я вижу, что он оставался верен временному правительству, конечно, предполагая его в измененном личном составе.

На этом я кончаю свои воспоминания об Алексееве. Многого я не разсказал или недосказал, так как воспоминание даже одних главных черт пережитого тяжело, и эта грусть еще усилилась бы, если углубиться в детали воспоминаний. Все написанное разсказано так, как оно было бы разсказано, если бы Алексеев был в живых.

Читать в "Русской Летописи" слова "Очевидца" про измену Алексеева царю просто смешно уже потому, что "Очевидец" слишком примитивно смотрит на "верность царю" и на "верность родине", отечеству, России, русскому народу.

Сам Император Николай II был самоотверженнее "Очевидца" в этом вопросе. В один из моих разговоров с царем, когда Государь сказал мнe фразу: "Mнe и России", я ответил: "России и Вам". Государь посмотрел на меня и проговорил в полголоса: "Вы правы". Отсюда ясно. что этот, в глубине своей души великий, но несчастный царь допускал разделение понятия "измена" на "измену царю" и на "измену России", и очевидно склонялся "измену России" считать преступнее "измены царю". Великодушный царь избавил своих верноподданных от всякого подозрения в "измене царю" тем, что он поспешил отречься от престола и тем освободил их от данной ими присяги. Последний приказ царя по армии 8 марта 1917 года доказывает, что царь считал себя слугой России и отнюдь не видел в Алексееве изменника царю.

Судить людей по критерию, созданному после событий, дело очень нетрудное ("после события каждый умен") и неприводящее к практическому результату, т. е. поучению для будущего. Алексеев был крупный военный талант, а всякий талант и даже гений, по словам великого полководца маршала Тюреня, отличается от обыкновенных людей тем лишь, что делает менее ошибок, чем они.

[21]