Настоящее исследование посвящено проблеме шпиономании в войсках гарнизона крепости Новогеоргиевск в ходе кампаний 1914-1915 гг. История войн учит нас, что залогом успеха или неудачи действий солдат, наряду с обеспечением их вооружением и продовольствием, является их моральное состояние. Не касаясь вопросов снабжения войск в Новогеоргиевске (большинство авторов сходятся на том, что оно было по-крайней мере приемлемым), следует обратить внимание именно на этот фактор их боеспособности, хотя бы ввиду того, что началу осады крепости предшествовало масштабное интернирование еврейского населения из прифронтовой полосы, в том числе из Привислинского края. Оно крайне отрицательно сказалось не только на состоянии коммуникаций, но и на моральном состоянии войск гарнизона, их боевого духа.

Его подрывало распространение слухов о бессчётных изменах евреев, их пособничестве немцам, вкупе с преувеличенными представлениями о приближающихся силах противника. Очевидец этих событий припоминает, что отбытие из Нового Двора семейства, содержащего кожевенную лавку, часто посещаемую солдатами, было расценено ими однозначно: “Шпионы, ясное дело”.

Шпиономания, обусловленная юдофобскими настроениями, обострилась непосредственно в условиях угрозы крепости со стороны германских сил, однако подогревалась она в течение… столетия, на что косвенно указывает, например, одно из писем Ф. Глинки. Конечно же, укреплённый район неизменно интересовал германскую разведку, особенно в период его модернизации, однако росту шпиономании и шовинизма в войсковой среде в ряде случаев способствовало само Военное министерство. К примеру, за период нахождения на посту военного министра П.С. Ванновского – с 1881 по 1898 гг. – был составлен перечень должностей, на которые не допускались евреи и поляки, весьма громоздкий и переполненный разного рода оговорками. С начала войны штабом Северо-Западного фронта проводились мероприятия по привлечению населения Привислинского края к сбору информации о противнике — с этой целью ещё в период мобилизации при содействии штаба стала выпускаться газета на польском языке, освещающая обстановку на фронте в нужном для русской армии ключе. Так же в уезды рассылались воззвания на 2-х языках к местному населению о необходимости придти на помощь русским войскам, в том числе и осведомляя их командование о действиях германских сил. Однако одновременно с этим преследование соглядатаев непосредственно в Новогеоргиевске приобретало всё более гротескные и, как правило, антисемитские по духу формы, причём подчас причиной тому были не вполне оправданные действия самого командования. Приказ войскам укреплённого района, крепость Новогеоргиевск, от 27 ноября 1914 года, подписанный Бобырем, гласил: “…при занятии населенных пунктов брать от еврейского населения заложников, предупреждая, что в случае изменнической деятельности какого-либо из местных жителей заложники будут казнены” (и это при том, что евреи составляли более половины населения Новогеоргиевска и его окрестностей – Новый Двор вообще был населён практически исключительно ими). Позднее, в мае 1915 г., видимо, не удовлетворившись результатами локального проведения такой политики, Ставка отдала предписание практиковать взятие в заложники евреев на всем фронте. Конечно же, имеются зафиксированные случаи задержания евреев из числа гражданских лиц «с возмутительными листками», как, например, в канун 1915 г. в Зегрже. Однако реакция со стороны военной администрации на подобные инциденты приобретала подчас гротескные формы, и в том числе в силу этого немудрено, что в 1918 г. в Модлине стремительно установил своё влияние бунд.

Не следует обходить вниманием и несколько более ранний эпизод – явка с повинной в окружную Петроградскую контрразведку вернувшегося из плена подпоручика 25-го Низовского полка Я.П. Колаковского, назвавшегося германским шпионом. Его сомнительные показания стали исходной точкой пресловутого «дела Мясоедова», но поначалу одно из главных мест в них занимало якобы имевшее место поручение германского Генерального штаба убедить коменданта крепости Новогеоргиевск сдать её за 1 миллион рублей. Исследовавший данный вопрос советский историк К.Ф. Шацилло отказывал показаниям Колаковского в доверии, однако нам следует ясно представлять себе нанесённый ими вред – шпиономания, сотворенный ею образ повисшего над Новогеоргиевском дамоклова меча измены заразили Верховное командование. Само собой, и в обществе и на фронте ситуация в дальнейшем менялась лишь к худшему. В результате ещё в конце 1914 года уже по всей империи в конвертах житейской переписки кочевали слухи о готовности коменданта Новогеоргиевска сдать крепость неприятелю, и пресечь измену удавалось будто бы лишь Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу, примчавшемуся в крепость и собственноручно прикончившему Бобыря. Даже в среде военных, судя по переписке добровольно вступившего в авиационный отряд и ушедшего на фронт математика А.А. Фридмана, мнение о неизбежности падения Новогеоргиевска стало бытовать ещё в мае.

Командованием, представителями власти, в том числе и духовной, предпринимались попытки амортизировать воздействие шпиономании на сознание фронтовиков – протопресвитер РИА Шавельский в том числе и летом 1915 года объезжал крепости западного порубежья, окормляя “христолюбивое воинство”, был и в Новогеоргиевске. Несмотря на хорошую оснащённость крепости военными храмами (незадолго до войны она содержала 4 военных церкви, вкупе с церквами передовых фортов Зегржа и Пултуска 7 — немалое число для города-крепости), следует признать, что даже самые истовые молитвы не давали должного эффекта, так как обстановка на фронте осложнялась с каждым днём.

Особенно серьёзный урон моральному состоянию гарнизона нанесла гибель начальника инженеров крепости полковника Короткевича-Ночевного, убитого 17 июля во время инспекционной осмотра передовых позиций. В поездке его сопровождали начальник инженеров Северного отдела крепости полковник Худзинский (убит), инженер вымысловского сектора того же отдела Коршун (ранен) и его помощник – саперный офицер (пленён вместе с водителем автомобиля). “Солдатский вестник” преобразил этот трагический инцидент в добровольный переход с массой важнейшей документации на сторону противника начальника обороны южного отдела крепости генерал-майора А.К. Кренке, в поездке вовсе не участвовавшего.

Однако у этих слухов была достоверная основа, так как немцами был захвачен портфель Короткевича, генеральный план укреплений Новогеоргиевска с обозначением мест расположения тяжелых батарей. Таким образом, в один день было подорвано доверие гарнизона к высшему командованию и раскрыта вся система укреплений Новогеоргиевска, до того момента неизвестная противнику. Несомненно, серьёзной утратой для подготавливающегося к обороне гарнизона крепости стала гибель полковника Короткевича, признаваемого современниками за исключительно грамотного военного инженера.

Таким образом, к моменту начала осады Новогеоргиевска в находившихся в нём частях заметно вырос уровень шпиономании, обусловленный во-многом антисемитизмом (и это в наиболее густонаселённом евреями регионе империи!). Это резко отрицательно сказалось на моральном состоянии войск в условиях критического положения на всём русском фронте, и стало едва ли не главным фактором трагического исхода обороны крепости в августе 1915 г.

В заключении я хотел бы выразить глубокую признательность А.И. Григорову за ценные рекомендации и неоценимую помощь в сборе массива исторических источников по рассматриваемой теме.