6 июля 1915 года отец писал моей матери: "На душе так тяжко, так трудно, что я хочу поделяться с тобою, не дожидаясь приезда к тебе фельдъегеря, а отправляю это письмо с нарочным, который кстати отвезет и подарок, присланный мне штабом Юго-Западного фронта, с которым прожиты хотя иногда и тяжелые минуты, но зато были и минуты высокого подъема, наших начинаний, развиваемых успехов, достига-

[50]

емых результатов, и никогда не было таких безотрадных положений, в которых сознаю сейчас себя.

Два врага давят меня: внешний - немцы и австрийцы, которые против меня собрали главную массу своих сил, взяли все, что можно, с фронта Ник[олая] Иудов[ича], против которого они, видимо, только шумят и демонстрируют, перебросили, быть может, что-либо еще с Запада или из новых формирований внутри государства. Везде лезут подавляющими массами, снабженными богатой тяжелой артиллерией с безграничным каким-то запасом снарядов. Есть и враг внутренний, который не дает мне таких средств, без которых нельзя вести войну, нельзя выдерживать тех эпических боев, которыми богаты последние дни.

Но наряду с этим, наряду с высокой доблестью время от времени получаются такие печальные результаты, проявляются признаки такого малодушия, трусости и паники, что ими сразу наносится непоправимый ущерб общему делу и проигрыш сражений.

Конечно, есть причины: мало офицеров, отсутствие коренных прочных офицеров, малая обученность массы, полная ее несплоченность в войске, наконец, подавляющая масса артиллерийских неприятельских снарядов, против которых мы являемся беспомощными, так как не имеем соответствующего богатства, даже приблизительного... Все это деморализует, сопровождается позорным бегством, массовыми случаями сдачи в плен и потерей своих пушек.

С 30 июня начался бой в 1-й армии на линии Прасныша. Не сильно опасался за судьбу начавшейся атаки. Думал - хорошо укрепленная позиция, на которой просидели четыре месяца, небольшое сравнительно превосходство в силах на этом направлении дадут мне время подвести по железной дороге резервы и самому, переходом в наступление, отбросить немцев.

Но к вечеру получил замаскированное донесение, что позиция 11-й Сибирской дивизии прорвана и "дивизия уже не представляет из себя боевой силы", - читай, что дивизии уже нет. Всего еще не знаю, но видно, что дивизия бежала от одного артиллерийского огня, не дождавшись атаки, а кто дождался - поднял руки вверх.

Конечно, я не сумел проявить высокого дара, присущего полководцу, и но неясным признакам не решился начать перевозку резерва с опасного тоже места двумя днями ранее. Имей тогда под рукой свежую дивизию, быть может, можно было бы если не задержать беглецов, то [закрыть] образовавшийся промежуток, но дивизия только что ехала, потому что я не допустил мысли, что в несколько часов сделается то, что допустимо в результате многодневной борьбы.

Далее сделали свое дело бестолковость и растерянность начальников, а вся армия Литвинова отскочила в четыре-пять дней на 40-50 верст, т. е. на такое пространство, за которое можно было бы вести борьбу месяц при наиболее трудных условиях".

Генерал Палицын об этих днях пишет так: "1 июля. По телеграмме генерала Литвинова 30 июня в 9 ч вечера 1-й Сибирский корпус6 уступил свои передовые позиции и отошел на следующую... Рассчитывали на недели, продержались сутки, а корпус из лучших и закаленных. Немцы сосредоточили с соседних и с участка Бзуры превосходные силы... На соседних участках также развиваются бои. Главнокомандующий это подозревал, хотя об этом и не говорил.

Быстрый отход 1-гоСиб[ирского] корпуса произвел свой эффект в штабе главным образом скоротечностью боя. Верили, что, как бывало прежде, можно продержаться долго. Иллюзия эта подорвана.

Вчера имел беседу с начальником штаба (генералом Гулевичем). Он находит, что положение отличное. Я был иного мнения.

1 июля вечером Михаил Васильевич поехал к генералу Литвинову в Яблонев и хорошо сделал.

Газеты описывают чудеса храбрости и доблести, но это единичные проявления, масса, сидевшая в окопах и теперь вынужденная отступить, устала духом, и удивительно, что еще налицо так много этих добрых качеств.

Подкрепления подходят. В умении своевременно подтянуть подкрепления Михаил Васильевич великий мастер".

В том же письме к Анне Николаевне отец продолжает описание этих тяжелых дней:

"У Плеве тоже две дивизии позорно разбежались и, кажется, от миража-призрака,

[51]

что не мешало потерять почти половину людей и винтовок. Это тоже не входило в мои расчеты.

И наряду с этим на моем южном фронте, на путях к Люблину и Холму, мои остатки когда-то славных дивизий доблестно умирают, истекают кровью под давлением многочисленного далеко превосходящего своим числом врага, умирают, невзирая на неравную борьбу... но сила остается силою, она постепенно теснит. Намерения противника ясны: заставляет нас угрозою покинуть Вислу и Варшаву. Постепенно они сжимают клещами, для борьбы с которыми нет средств".

"Этих средств, - писал дальше отец, - не дает наш враг внутренний, наши деятели Петербурга... наша система... Нет подготовленных солдат. У меня в рядах недостает свыше 300 тысяч человек. А то недоученное, что мне по каплям присылают, приходится зачислять в число так наз[ываемых] "ладошников" (новый термин для настоящей войны), которые, не имея винтовок, могут для устрашения врага хлопать в ладоши.

Нет винтовок... и скоро не будет. А ведет это к постепенному вымиранию войсковых организмов. Есть дивизии из 1000 человек, чтобы их возродить - нужен отдых, прилив людей с винтовками, некоторое обучение. Если всего этого нет, то остается израсходовать золотой дорогой кадр из последней тысяченки, но зато уже на все время войны нужно вычеркнуть дивизию, ибо она из ничего не создается. Будет сброд "бегунов"...

Нет совсем патронов... Во время жестоких идущих теперь боев мне шлют вопли - "патронов"... там-то должны были отойти за отсутствием патронов, там-то нечем драться. И я рассылаю жалкие крохи, которые скоро закончатся, потому что прилива нет, или это сочится по таким каплям, что каждую минуту страшишься, что придется уходить, не отстреливаясь, потому что будет нечем... Будут ли отходить или бежать при таких условиях, сказать очень трудно.

Быть может, было бы лучше, если бы я смотрел и переживал все это нервно, суетясь и волнуясь. Но сохранившееся совершенное спокойствие обостряет боль сознания своей беспомощности, заброшенности. Мой легкомысленный начальник штаба Гулевич живет мыслями, что неприятель понес такие потери, что дальше идти некуда и теперь конец. Я так смотреть не могу и не смею, не имею права, ибо могу погубить армию, дать подобие Мукдена, когда мне отрежут путь внутрь России.

Мне было бы легче, если бы я мог плакать, но я не умею теперь сделать и этого. Только тяжелый-тяжелый камень лежит на моей душе, на моем сознании. Нет, не всегда тягота посылается "по силам человека", видимо, иногда суждено получать свыше сил. Быть может и вероятно, над моими действиями, мыслями, решениями нет Божьего благословения. Вероятно и так, но это нищенство, этот недостаток... ведь он не от меня зависит, это результат не моей вины и предшествовавшей работы. Но это не утешение для меня. Горькую чашу этого пью я и тс, которых я шлю не в бой, а на убой, но я не имею права не сделать, не сделать этого и без борьбы отдать врагу многое. Но средства все истекают, а настойчивость богатого и предусмотрительного врага не ослабевает. Вот условия борьбы, над которыми глубоко задумываюсь...

Совершается воля Божья,"почти неизменно мне открывается 25-я глава Евангелия от Матфея (притча о десяти девах и о талантах). Оно так характеризует наше отношение к подготовке к войне. Россия знает частицу, но я не знаю всего. Приходится свое имя вплетать в тот терновый венец, который изготовлен для Родины. Беру-.тяжелую вину на себя, но в ней я по существу так мало принимал участия, что являюсь лишь ответчиком потому, что таковым должен быть неудачный полководец... А неудачи наши заложены глубоко, глубоко... Но кто же их увидит - будет изучать. Проклятие на голову того, кто не сумел дать победу, а подарил неудачею. Довольно. Телеграмм масса, не успеваю прочитывать. Никогда еще в течение года не было, чтобы среди событий все было темно, мрачно, чтобы не было ясных просветов. Только сейчас именно так сложились дела... Хотя я буду отсиживаться здесь до последней крайности... но если придется переезжать, то избрал Волковыск. Нужно обождать, что Бог даст".

В примечании к письму добавляет: "Вечером вызывал сюда Верховного главнокомандующего, чтобы ознакомить с положением дел. Конечно, в отношении недостатка людей и винтовок он бессилен. Нет и нет.

Вызывал офицера из 3-й армии. Привозил длинные донесения с места боя... Тяжело читать: вопль, что наша артиллерия в самые тяжелые минуты молчит за неимением снарядов, когда неприятель громит, что в самые критические минуты иссякают патроны. Много мужества нужно, чтобы в таких условиях драться... Посылаю два образа, благословение Вятки и Москвы".

22 июня (5 июля) состоялось совещание в Седлеце в присутствии великого князя Николая Николаевича, на котором Алексеев получил наконец полную свободу действий. Ему было предоставлено право

[52]

отказаться от обороны Вислы и нижнего Нарева и перейти на более сокращенные позиции... При этом разрешено было Иван-город не считать крепостью, но в просьбе Алексеева принять такое же решение относительно Новогеоргиевска, чтобы не запирать там гарнизона, Ставкой было отказано.

Отцу было ясно, что удержать Варшаву и Люблин невозможно, "если не произойдет чудо", по словам Палицына. Вместе с тем и Ивангород, для упорной защиты которого трех дивизий было недостаточно, Палицын даже не считал, в строгом смысле, крепостью. "Это круговая позиция, - писал он, - талантливо и смело заложенная. Она имеет снабжение и не сильную артиллерию. В ней есть и люди. Гарнизона же нет. Генерал Шварц, душа этого дела".

Ценя люден и зная, что Ивангород удержать не удастся, отец считал необходимым объявить Ивангород не крепостью, а укрепленной позицией, на что 22 июня получил согласие Ставки. Это решение очень взволновало "воссоздателя" крепости генерала Шварца, и он поехал к отцу в Седлец для пояснения вопроса.

"Михаил Васильевич Алексеев, - пишет Шварц об этой своей поездке и встрече, - пыл по-прежнему прост, внимателен и предупредителен, но за очками в глазах его мелькало, как мне показалось, какое-то новое выражение озабоченности и тревоги. Генерал Алексеев имел смущенный и усталый вид. Было ясно, что он хотел что-то оказать мне, но колебался. Наконец он сказал мне, что нужно быть готовым ко всяким случайностям, что неизвестно, как сложатся обстоятельства на фронте, и чтобы поэтому я был готов к эвакуации крепости, если по ходу операций к этому придется прибегнуть".

В то время генерал Шварц не знал еще о катастрофическом положении снабжения нашей армии боеприпасами, которое уже было известно отцу. Приходилось считаться с тем, что армия наша безоружна, неспособна навязать своей воли противнику. Надежд на исправление этого положения в ближайшие месяцы не было совершенно.

"Я не знал этого, - признается Шварц, - не допускал и мысли о возможном оставлении Ивангорода. Можно поэтому себе представить, как я был поражен словами генерала Алексеева..." Заметив угнетающее впечатление, произведенное на Шварца, отец пообещал прислать пехотную часть для пополнения гарнизона. В крепость прибыла ополченческая бригада.

"Увы, эти войска были плохо вооружены, почти без патронов и были скорее рабочими, чем бойцами", - отмечал Шварц.

Палицын говорил с отцом об удручающем положении наших крепостей. "Михаил Васильевич крепко стоял за это решение (то есть признание Ивангорода не крепостью, а укрепленной позицией), - писал он. Его опасения и расчеты справедливы, ибо для гарнизонов Новогеоргиевска, Ковно, Гродно и даже Бреста придется выделить огромное число дивизий. Все это верно, но пока перед нами первый акт отхода, и вопрос может быть только об Ивангороде и о Новогеоргиевске, разницы же между ними не вижу. Правда, Новогеоргиевск - штатная крепость, Ивангород - импровизированная".

Однако, по свидетельству того же генерала Палицына, у отца были мысли об оставлении и Новогеоргиевска. Обе крепости могли быть лишь временной поддержкой войск, "при вынужденном отходе на восток". Может быть, крепости и понадобятся и волей или неволей их придется оборонять "помимо нашего желания".

Генерал Палицын высказывает главную мысль отца: "Михаил Васильевич прекрасно знает это, знает, что вопросы эти требуют заблаговременного решения, но они сложны и последствия решения чрезвычайно важны. Дело не в Варшаве и Висле, даже не в Польше, а в армии. Противник знает, что у нас нет патронов и снарядов, а мы должны знать, что нескоро их получим, а потому активно действовать мы ие в силах, и поэтому, чтобы сохранить России армию, должны ее вывести отсюда. Массы, к счастью, этого не понимают, но в окружающих чувствуется, что назревает что-то неладное.

В таких тяжелых условиях протекает творческая работа главнокомандующего, и помочь ему нельзя, ибо решения должны исходить от него.

Что наше положение очень сложное и очень опасное, Михаилу Васильевичу совершенно ясно. И что надо сделать, также ясно. Но применить и провести этот план в жизнь можно будет только тогда, когда это станет возможным. Мы не одни. Перед нами враг сильный и внимательный, а рядом армии другого фронта. Когда начнут?

У Михаила Васильевича вера и глубокое убеждение, что он выведет армии из их злосчастного положения, созданного не им, а ходом событий.

И несмотря на целый ряд создавшихся неблагоприятных условий в нашей жизни и работе, главнокомандующий все это несет на своих плечах. Не думаю, чтобы другой мог вынести это так, как он выносит, и так же везти этот через меру нагруженный воз".

В те же дни отец пишет обстоятельное письмо военному министру генералу А. А. Поливанову:

[53]

"Милостивый государь Алексей Андреевич, Вы, конечно, знаете о всех тех недостатках, которыми страдает наша армия. Этим письмом я не стремлюсь их перечислять, а хочу лишь подчеркнуть главнейшее, непосредственно влияющее на ход и исход наших операций и ложащееся неодолимым бременем на решения начальника. Я хочу вместе с тем сказать, насколько эти недостатки уже стали оказывать свое пагубное влияние на оперативные соображения и насколько их постоянное давление стало разрушающе действовать на дух войск.

Нижеприведенное представляет собой вывод из пережитого за долгий период войны и есть следствие того, что выстрадано день за днем и ночь за ночью, что может быть понято лишь путем глубоких переживаний. Не переживший личным участием всей глубины этих событий мог бы при желании на каждый мой тезис ответить антитезисом, и убеждать его было бы бесполезно.

Избегая в дальнейшем подробных доказательств, я хочу лишь набросать заметку о том, что, на мой взгляд, приобретает признаки уже явно болезненных явлений, требующих немедленного, почти геройского напряжения, крайних усилий всего государства. Располагая главнейшие недостатки по их значению, мне они представляются в такой последовательности.

Первое. Недостаток артиллерийских снарядов. Его вполне понятное гибельное влияние в настоящий момент настолько тяжко отразится в дальнейшем, что самое обильное, но запоздалое снабжение ими войск будет не в состоянии восстановить утраченное в области духа и тактических приемов борьбы.

Недостаток снарядов побуждает к постоянной экономии их, лишает войска веры в свои силы. Продолжительным наличием такого состояния в войсках волей-неволей вырабатывается тактика осторожности и неуверенности. Постепенно она пускает столь глубокие корни, что станет наконец убеждением, а тогда и при обилии снарядов трудно будет ждать от войск забвения тех приемов, на которых они воспитались обстановкой.

В войсках уже в настоящее время царит сознание, что немцы обладают огромным количеством снарядов и могут в любом месте потушить огонь нашей артиллерии и что в этом отношении борьба с ними бесполезна.

Действительно, обилию снарядов немцы в огромном большинстве случаев обязаны достигнутыми успехами. Мощная подготовка артиллерии пробивает бреши в желательном месте, и ободренная этой обстановкой туда бросается их пехота, в то время как наша геройская пехота уже понесла огромные потери и подавлена сознанием своего одиночества.

Тяжело читать подлинные донесения строевых начальников с поля сражения, когда под огнем неприятельской артиллерии гибнут их части, при молчании своей артиллерии, присутствующей здесь же на месте боя, или о невозможности атаковать нападающие массы противника, не поражаемые нашим пушечным огнем. Дерзость вражеской артиллерии и уверенность ее в своей безопасности доходят до того, что в важнейшие моменты боя [она] занимает иногда позиции в 2000 шагов от наших окопов.

Повторяю, это самый важный, самый тревожный недостаток как по своему влиянию на ход настоящих операций, так и по своему разлагающему действию на дух и тактику войск, на боевые достоинства и привычки начальников всех степеней, которых трудно потом будет из поневоле осторожных и нерешительных переделать в смелых и дерзких.

Вторым по важности вопросом ставлю вопрос укомплектования войск людьми. Государству со столь обильными в этом отношении средствами, как наше, необходимо учесть те огромные потери, которыми сопровождаются боевые действия, и принять все меры к тому, чтобы все части армии механически и без всяких затруднений немедленно же укомплектовали свои потери.

Огромный резервуар людей есть наше, может быть, единственное преимущество в смысле материальных средств борьбы над противником. Нам нельзя не бороться со всей энергией этим средством и не довести дела до полного напряжения.

Война затягивается - нет никаких данных полагать, что она не продолжится еще годы, а в таком случае потребуется еще огромное количество укомплектований.

Ввиду всего этого государственная дальновидность побуждает теперь же призывать под знамена такое количество людей, которое создало бы внутри России неиссякаемый источник пополнения армий. Государство не должно в этом отношении стремиться к экономии и пугаться, что большое количество людей пробудут, может быть, долгое время в запасных частях вследствие заполнения некомплекта армий. Путем соответствующей постановки дела обучения укомплектований можно будет добиться, что каждый день пребывания в запасных частях пойдет с пользой и даст армии не столь скороспело подготовленного бойца, как это наблюдается теперь.

Слабая поверхностная подготовка наших пополнений заметно учитывается нашими

[54]

противниками, и в иностранной прессе все чаще и чаще раздаются голоса на тему, что при существующих условиях пополнение нашей армии, даже и неисчерпаемость нашего человеческого материала может утратить свое значение страшного средства. Отсюда новая необходимость сразу призвать под знамена такое количество людей, которое обеспечило бы одновременно и ближайшую потребность в укомплектовании и позволило бы перейти к постоянному улучшению их подготовки предоставлением им для этого большого количества времени.

В настоящее время вопрос пополнения принимает уже прямо трагический оборот. Фронт в непрерывных тяжелых боях последнего периода понес и несет огромные потери и наряду с этим должен руководствоваться тем, "что если он получит сейчас просимые пополнения примерно в количестве до 250-300 тысяч, то затем, в силу обстоятельств, останется без пополнений до середины - конца сентября" (телеграмма генерала Кондзеровского генералу Жулевичу 28 июня 1915 г.).

Эти немногие слова рисуют положение, на мой взгляд, совершенно недопустимое для нашего государства, и свидетельствуют, что им в этом смысле далеко не проявлено того высокого напряжения, которое требуется исключительностью минуты.

Вопрос этот нельзя ставить в связь с нижеследующим вопросом о недостатке винтовок, которых сегодня нет, а завтра могут и явиться.

Помимо сказанного, такой массовый призыв под знамена будет иметь моральное значение. Он покажет, что Россия, несмотря на превратности боевого счастья, полна решимости рано или поздно сломить врага.

При всех оборотах и во всех случаях огромный запас подготовленных людей сыграет свою роль и государству никогда не придется раскаиваться за допущение даже роскоши в этом отношении.

Между тем при современной системе наших призывов небольшими сравнительно контингентами дело сводится к двум явлениям: а) наши корпуса и дивизии существуют лишь на бумаге, а некоторые из них, к горю начальников, умирают на их глазах. Дивизия, вышедшая из боев в составе 1000 человек и не получившая немедленно пополнений, постепенно расходует и свой небольшой кадр, навсегда выбывая из рядов армии как прочная маневроспособная единица. Получается затем дивизия совершенно ополченческого типа; б) наши укомплектования поневоле приходится отправлять недоученными, в сыром виде. Этим объясняются наши большие потери вообще, а "без вести" пропавшими особенно.

Годичный период войны даст прочный материал для решения вопроса с большою точностью, сколько государство должно иметь людей в каждую минуту в запасных своих частях. По моим приблизительным подсчетам, эта цифра определяется в миллион человек.

Третье. Недостаток тяжелой артиллерии. Наши противники обладают огромным количеством тяжелой артиллерии. Это преимущество даст себя властно чувствовать в каждой операции. Пользуясь им, противник выработал даже особый прием действий, в огромном большинстве случаев безнаказанно им применяемый вследствие недостатка у нас тяжелой артиллерии. Этот прием заключается в сосредоточении тяжелой артиллерии против намеченного участка удара, в подавлении на нем огня нашей артиллерии и уничтожении наших окопов, закрытий и в стремительном затем ударе пехоты в образовавшуюся брешь...

Тяжелая артиллерия должна быть придана войскам нашим в значительно большем количестве, чем это имеется сейчас, в противном случае и оборона и наступление будут нам стоить нсизмерно больших жертв в людском составе, нежели их несут наши противники.

Помимо недостатка в тяжелой артиллерии существует в этой отрасли и другой крупный пробел - недостаток опытных артиллеристов.

Необходимо принятие настойчивых мер, чтобы наряду с изготовлением тяжелой артиллерии производилась подготовка специального личного состава для руководства и производства очень точной стрельбы из тяжелых калибров.

Четвертое. Следующим по остроте является вопрос о винтовках и патронах к ним. В настоящее время создалось такое положение, когда недостаточность притока вновь изготовляемых ружей заставляет прибегать для прикрытия все растущей потребности (в особенности в период крупных боев) к собиранию винтовок, что называется, по крохам, беря их отовсюду, где только хотя сколько-нибудь допустимо, и в буквальном смысле по десяткам. Такое положение крайне тягостно. Оно сковывает всякую инициативу в вопросе новых формирований и заставляет начальника лишаться значительной силы, в таковую могли бы, например, обратиться все ополченческие части, в настоящее время так разнообразно вооруженные от берданки до японских ружей включительно, не говоря уже о том, что вследствие недостатка в ружьях войска фронта поневоле всегда будут не в полном комплекте, если бы даже они могли получить своевременно приток людей. К настоящему времени некомлект, вызываемый

[55]

этой причиной, в армиях фронта достигает 100 000 человек, и, следовательно, начальник, вдобавок к сказанному, лишается содействия и этой внушительной массы бойцов.

Пятое. Остается еще сказать несколько слов по поводу офицерского вопроса. При современной обстановке офицеры в бою если не все, то почти все, и государству надлежит принять самые настойчивые меры к тому, чтобы, с одной стороны, дать армии непрерывный поток новых офицеров, учтя при этом и необходимость обеспечения ее офицерами-специалистами всех назначений, а с другой - неотложно позаботиться фактическим и заслуженным поощрением исключительного духовного и физического [порыва], проявленного офицерством почти за год войны. Уже в настоящее время некомплект офицеров в частях пехоты, находящихся в наибольшем порядке, в среднем превышает 50 проц., а если принять во внимание, что из наличного числа офицеров половина - прапорщики, то до очевидности ясным становится, на сколь зыбких основаниях покоятся боевые и тактические достоинства армий в настоящее время, при ничтожности надежных кадров, более чем когда-либо зависящие от качества и достоинства командного состава всех степеней и в особенности младших начальников.

В отношении накопления большого офицерского состава имеет силу все то, что высказано уже мною в вопросе об укомплектовании армии. Должно быть обращено особое внимание на тщательный подбор их воспитателей и наставников, так как только при этом условии создастся необходимый тип офицера-руководителя нижних чинов.

Прошу принять уверение в моем глубоком искреннем уважении и преданности покорного слуги.

В середине июля 1915 года побывал у отца А. И. Гучков по вопросам снабжения армии, бросая обвинение военному министру, обмолвившись краткой фразой, что "нельзя провести грань, где кончается недомыслие и начинается преступление". Как пишет Палицын и моему отцу было хорошо известно, что "когда приходится туго, все вообще явления принимаются более болезненно, но указывать на недостатки легко. Военное министерство виновато во многом. Но виновата также и наша индустрия и многие другие, сваливающие вину на других".

В эти же примерно дни побывал у отца в Седлеце и редактор "Вечернего времени" Борис Суворин. Это был человек иного толка, чем Гучков, глубоко любивший Россию такой, какой она была. В своей книге "За Родину" он описал свой разговор с отцом в штабе Северо-Западного фронта: "Генерал Алексеев сразу стал мне говорить о роли печати и общественной помощи во время войны. "Надо понять, - сказал он, - что у нас совершенно не понимают, что понято Германией и Францией, что начинает понимать Англия, что эту войну ведут не армии, а народы. Война доказала нашу неподготовленность к такой судьбе, и общество должно приложить все силы, чтобы прийти на помощь армии". Он говорил очень горячо, набрасывая план военно-промышленных комитетов, и требовал, чтобы печать вся прониклась важностью минуты. Он предвидел крупные неудачи. Надо спасать армию, и перед важностью этой задачи должны быть забыты географические названия".

И приблизительно в это же время, 20 июля, Палицын записывает в своем дневнике: "У Михаила Васильевича вера и глубокое убеждение, что он выведет армии из их злосчастного положения, созданного не им, а ходом событий".