"...ПОКА японцы сидят, сидим и мы, потому что потери еще не восполнены, укомплектований нет, а без них у нас остались кадры, расходовать которые безнаказанно нельзя. Предполагают, что начало мая будет и началом нового наступления неприятеля, когда у нас еще не прибудут подкрепления. Снова выгоды будут на стороне японцев. Хорошо было бы, если бы выгоды разумного командования установились и у нас.

Верно ты говоришь, что о потерях нужно сообщать скорее. Но ты не можешь себе представить, что такое творилось после злосчастных мук-денских дней. Во все время боев Куропаткин создавал винегрет из батальонов и рот. Трудно перемешать более, и беспорядочное отступление закончило остальное. Командиры полков по человеку собирали полки, и по разным направлениям были посланы офицерские разъезды искать не отдельных людей, а целые полки, о которых не было ни слуху, ни вестей. Некоторых полков с их знаменами так и не нашли. Одни погибли, другие, надо думать, попали в плен. Кто мог сказать что-либо определенное? Где, например, бедный Максимовский? Какой-то доктор кому-то говорил, что в дер. Вазне видел его. Но где этот доктор, кто слышал его слова - никому неведомо. А ведь Максимовский был все-таки величина в бригаде заметная. Потерян генерал Соллогуб, брат Василия Уст., и никто не может сказать, какова его судьба. Движение некоторых полков или их частей прослежено до той или другой точки пути, но затем - сумерки, ночь, овраги, громадное пространство, и все следы утрачены. Узнаем после войны от тех, кто попал в плен, да и то далеко не все. Трудно подвести итоги наших потерь. Пушек 32, зарядных ящиков масса, обозов много. Вероятно, выяснена тысяч в 100-120 общая убыль за февраль в армии людей. Но кто убит и сколько, кто в плену и сколько - нет возможности установить вследствие отступления.

Прибавь, что, надо полагать, не менее 12 тысяч негодяев бежали в тыл. Трудно сказать, переловили ли эту дрянь полностью, возвратили ли в полки или известное их число блуждает в тылу, увеличивая выясняемую цифру наших потерь.

Наиболее обидно, что недосчитываются пяти полковых знамен во 2-й армии.

Тяжелые воспоминания, но возвращаться к ним, по-видимому, придется нередко. Куропаткин, как и во все время кампании, после каждой своей операции вел обвинения, начинал расследования, совершал изгнания виновных. До новой операции на этом успокаивались, Первые телеграммы в Петербург, по обычаю, были полны обвинений. Конечно, после Мукдена это было повторено в усиленной порции. Есть признаки, что на Бильдерлинга, как на самого безответного и неспособного к отпору, нарекания наиболее сильны. Перед отъездом в Бодунэ Орановский, теперешний генерал-квартирмейстер, говорил мне, что генерал Куропаткин выражался о Бильдерлинге, что "он вел себя преступно 25 февраля и по справедливости заслуживал бы предания суду".

Я довольно подробно говорил тебе, какую величину представляет из себя Бильдерлинг, но сказать такую фразу мог только человек, который в отыскании самооправданий и самообелений готов поливать обильно грязью всех тех, которые неспособ-

[46]

ны дать отпор. Бильдерлинг принадлежит к этой категории. Генерал Мартсон не раз заводил речь (о том), что теперь ему - Бильдерлингу - было бы вовремя отдохнуть, побывать в Петербурге, и не ради жалобы, а ради выяснения истины, с документами в руках показать, что такое было 25 февраля. Ответ один, что он солдат и должен оставаться во главе корпуса после приезда Батьянова, пока позволит здоровье.

Каульбарс сразу взялся за сбор документов и запись телефонных разговоров, и нарекания, сильно распущенные на него из бывшей главной квартиры, сразу позамолкли. А по отношению к 3-й армии все пускаются "пробные шары": то корреспондент Тулузаков, то генерал Федотов. Это теперь начало вызывать документальный отпор со стороны начальника штаба, Такая постановка (вопроса) и в будущем заставит еще обращаться к событиям 25 февраля.

Дошли сюда статьи газеты "Русь". Явление обычное, что, разбирая вопрос, не могут охватить в целом сложное явление. Терпит поражение армия. Неужели одна причина этому? Японский солдат развитее, государство заботится об этом, у нас боятся этого. Там школа - проводник патриотического воспитания. У нас школа возмутительно безразлична к вопросам воспитания в духе выработки русского человека. Ведь это целая система государственного строя. Наряду с офицерами, безропотно и геройски слагающими жизнь, у нас немало более чем безразличных. Наша система ведения дела убивает в офицере способность к почину, к самостоятельности.

Подбор начальников плох... Да ведь это вся военная наша система, которая не была секретом для мирного времени, и кто в нее вдумывался, для того рисовались далеко не радужные краски. Правда, никто не ожидал, что так это резко, беспощадно резко выразится в этой войне. Детище этой же системы, и Генеральный штаб имеет свои крупные недочеты, но назвать его единственным виновником бед может лишь тот, кто или не умеет открывать глаза, или умышленно их закрывает.

Мы не имеем горной артиллерии и за год сумели заготовить 96 орудий. В горах наша пехота беспомощна, так как у японцев их не менее 250. У нас нет пулеметов, японцы их не имели также в начале кампании. Теперь... у нас тоже почти нет, у японцев в каждом полку своя рота пулеметов из 8-10. Это грозное оружие временами сметает нашу атакующую пехоту... Ведь это же опять наша военная система, и притом та сторона, в которой Генеральный штаб неповинен...".

Письмо № 37.

"18 апреля 1905 года. Чан-цзя-ва-цзы.

...Ф.В. Мартсон ездил в Гунджулин и Котядянь встречать Батьянова, который два дня еще останется в вагоне в Котядяне, а потом переберется (кажется, с большою неохотою) в фанзу, которой предпочел бы вагон. Фанза пугает издали, а потом, попадая в вагон, чувствуешь себя лишенным воздуха. Жарко, душно и неизбежность запаха, как результат нахождения поезда на месте. В фанзе холодновато, но много воздуха, простора.

А погода плохая. Сегодня невыносимый ветер, обычно дующий, но сегодня достигающий особой силы. Постоянство ветра иногда удручает.

[47]

В это время вернулся из главной квартиры генерал Мартсон и рассказал, что Батьянов поразил его своею шустростью, бодростью. Смеется, говоря, что разве один (т.е. отец. - В.А.-Б.) за ним угонюсь. В общем, произвел на него хорошее впечатление, кроме того, что много говорит, болтает",

С Батьяновым отец был знаком и раньше. Не знаю, на каком именно служебном поприще они встречались, но ко времени русско-японской войны уже хорошо знали друг друга. Я помню, как он бывал у нас в Киеве (1909-1912), тогда ему было под восемьдесят и он в третий или четвертый раз женился (с высочайшего разрешения). Был он все еще бодрый и необычайно шумный и говорливый.

Привез ли вести о петербургских настроениях Батьянов, пришли ли газеты, но первый раз в своих письмах так подробно отец пишет о том, что сулил бы стране мир, которому сам он противится всем своим существом.

"Да, - пишет Михаил Васильевич, - в России говорят о мире. В офицерской среде в здешней армии немало (много) таких, которые жаждут (его) и говорят о том же. Это болезнь, именуемая дряблостью воли и характера, болезнь, нами самими взращенная. Потом жид и купец одолевают. И тому и другому война мешает. Волнения внутри способствуют развитию деятельности миротворцев. Что за дело для них, что теперешний мир явится началом разложения России, Скорее бы лишь стряхнуть с себя какое-то неприятное бремя. Для достижения цели нужны упорство, настойчивость, вера в свои силы, готовность жертвовать. Кто бы дал взаймы современному россиянину все эти высшие блага гражданина? Победа должна быть наша, если мы сумеем довести дело до конца. Ведь если теперь средств нет, то и через 10 лет их не будет, а при заключении мира теперь повторение войны неизбежно, Ресурсы наши не исчерпаны. Войска наши не разгромлены. Они доведены были до поражения, платили дань всему, а главное - той неопределенности в желаниях и решениях, которыми отличались все действия Куропаткина...

Дай Бог, чтобы новое наше начальство сумело ставить этот вопрос, отвечать на него и затем бесповоротно выполнять. Тогда и войска проявят больше настойчивости и упорства, явится утраченная вера. Ведь дошло до того, что перестали верить тому (и) когда говорили о необходимости твердо удерживать позиции, зная, что все равно отступим. Не понимаю, почему возвращающиеся в Россию офицеры продолжают уверять, что вера в Куропаткина глубокая, когда здесь ни у кого не было такой веры, именно в среде строевых офицеров всех степеней, от которых преимущественно и черпают эти сведения. А я опять заговорил на эту тему. Но что же делать, если всеми нашими горестями здешними приходится жить".

Письмо № 38. Начато 25 апреля 1905 года. Чан-цзя-ва-цзы.

"А здесь на месте тоже перемены. Я писал уже тебе, что прибыл Батьянов. Изменился внешний режим нашей жизни. Когда-то Каульбарс отдал распоряжение все 5000 рублей, получаемых им ежемесячно сверх жалованья, на представительство, расходовать полностью на стол и кормить всех, кого только можно, из штаба. Было время, когда число столовавшихся достигало 55 человек. Довольствие было обильное, Бильдерлинг сохранил тот же порядок лишь по внешности: на довольствии остались прежние чины, но заведывающему, вероятно, отдано было распоряжение расходовать поэкономнее. Приготовлялся один скромный обед. Этот распорядок мне нравился: время не отнималось, желудок не переполнялся, каждый чувствовал себя не чересчур уж нахлебником командующего.

Батьянов замкнулся в кругу пяти своих личных адъютантов и ординарцев. Приглашенными оказались двое: генерал Мартсон и, к сожалению, я. Только в исключительные дни, по какой-то очереди, приглашаются другие высшие представители полевого управления армии. Относительно себя я выразился "к сожалению". Это верно. За обедом мы сходились все, здесь происходила незаметная спайка с теми учреждениями и лицами, которые в общем составляют полевое управление армии и с которыми на каждом шагу приходится иметь служебные дела. Здесь же я близко узнал своих офицеров и должен сказать, что, быть может, благодаря этому общению они не только дружно и хорошо живут, но дружно и охотно, с любовью

[48]

тянут свое дело. Теперь я оторван от среды и своих офицеров, и принадлежащих к штабу инженеров, артиллеристов.

Сказать по правде, пока в этом и выразилась только перемена. Батьянов еще не успел да и не мог выказаться. Говорить он любит очень много, неладно, что многих - особенно Драгомирова - ругает. Бодрится до крайности, не желая сдаваться своим 70 годам. Очень не прочь пооригинальничать, и вчерашний смотр у станции Котядянь 4-му корпусу и стрелкам оставил у всех совсем странное впечатление - какие цели он этим смотром преследовал.

26 апреля. ...Так я продолжаю речь о Батьянове. Наш общий интерес требует, чтоб в лице его мы получили человека со свежей головой, с решимостью в сердце; с военным счастьем, свыше даруемым. Откровенно говоря, наболелось сердце по всем нашим неудачам. Стараешься заглушить все это, но в минуты, когда мысль работает без помехи в каком-либо другом - направлении, с особой рельефностью выступают события последнего года, события, подобных которым наша история не представляла даже в 1854-1856 годах.

И ждать чего-либо от тех лиц, в руках которых была власть доселе, кажется, нечего. Какое-то поголовное забвение того, чему мы учились. Раз мы не знаем, куда неприятель хочет идти, мы должны на важнейших пунктах и направлениях иметь сильные авангарды, а остальные войска держать сосредоточенно. Позиций можно готовить много, но заранее не располагать на них войск до рот включительно.

Во все время войны все сводилось к неудачному воскрешению Куропаткиным старинного, другими забытого и, казалось, давно погребенного способа - вытягивания всего в нитку. То же и теперь. Вытянулся Куропаткин - вытянулся и продолжает вытягиваться Каульбарс. Сохраняют в резерве маленькую 3-ю армию на пагубу общим интересам и общему делу. Линевич разделяет, по-видимому, воззрения Куропаткина и вообще находится под его влиянием, а при свойственном ему упрямстве, должно быть, не поддается докладам своих ближайших сотрудников.

И вот нелепость расположения наших войск впереди Мукдена перенесена и сюда. За Мукден мы поплатились жестоко, но не признали эту науку достаточной, не убедились в неправильности этой идеи. Снова предвзято выбрали местность, нарыли на ней укреплений и расположили войска. Как один из возможных случаев, и эта местность может послужить полем битвы. Пригодятся, быть может, и укрепления, Но заранее пришпилить к ним войска - значит обречь их на трудность достичь победы.

Пишу все урывками, по десятку слов, а потому не совсем в ладу с мыслями. Ведь начал я говорить о Батьянове. Повторяю, что мое искреннее желание, чтобы деятельность его в качестве командующего армией была озарена светом разума, решимости, была благословлена Богом. Нам нужен перелом к лучшему, нам нужна победа, без нее будущее России чревато тяжелыми событиями и днями".

Из этих строк опять видно бессильное страдание отца, человека, понимающего все несоответствие происходящего с главной целью - победой, которая так нужна России не только для ее мирового престижа и внешних интересов, но и для ее внутреннего умиротворения, для укрепления власти, для ее духовного и экономического расцвета. Чин отца был еще мал, чтобы он мог влиять на ход событий. К его голосу могли бы прислушаться лишь при желании свыше, как было при генерале Биль-дерлинге, но и тут его записка, подписанная Бильдерлингом, осталась гласом вопиющего в пустыне. На верхах армии царили самоуверенность, не допускающая критики, и, как пишет отец, полное забвение основных правил военного искусства.

В письме № 39, начатом 29 апреля 1905 года, читаем следующее: "Две почти недели пребывания Батьяно-ва в Чан-цзя-ва-цзы показывают, что, в общем, он хороший человек, много ругает своих недругов или к кому не благоволит, много вообще говорит, мысль работает скачками, верует в то, что, не прокомандовав 5-10 лет частями, нельзя быть военным человеком и знать дело...

Достается и на бумаге, и на словах нашему брату, что не мешает таскать к карте и для дачи показаний нашего же брата. Как прежде, так и теперь я скажу, что от всего сердца я желаю,

[49]

чтобы дела у него спорились и чтобы он был счастливее своих сотоварищей и предшественников. Конечно, он входит в среду трудную, Линевич упрям и, кажется, не прочь строчить в Петербург телеграммы, скрывая их от своего штаба, и не хочет принимать доводов своих сотрудников, чтобы не прослыть находящимся под их влиянием. Но под влиянием-то он находится, только иным - ку-ропаткинским. Видимо, Батьянов успел в этом разобраться, но сладить ему будет нелегко, так как он человек здесь новый и еще не успевший создать себе здесь устойчивое положение и авторитет".

В ответ на вопрос Анны Николаевны, не собирается ли Батьянов менять начальника штаба, Михаил Васильевич в письме № 44 от 23 мая 1905 года, уже из Людяпузы, отвечает пространно, давая развернутую характеристику своему командующему:

"Твой вопрос о прочности Мартсона вытекает, конечно, из близкого знакомства Батьянова с Гершельманом, получившим на днях Георгия. Думаю, однако, что этого не будет. Батьянов любит много говорить, но не любит работать, для него нужен человек, который знал бы в армии все и все ему подсказывал.

Странный взгляд у Батьянова. Он думает, что его роль начинается лишь с той минуты, когда скажут: 3-я армия - вперед; что тогда уже он во всех правах, а до того у него лишь "летучие мысли", соображения, которыми он обильно забрасывает Главнокомандующего. Он не признает того, что к руководству нужно приготовиться, посидеть над картою, описанием. Ему более приятны поверхностные, легкие экскурсии в область стратегии общего характера, без всякого упорного, терпеливого изучения данного положения и соображения, что я стал бы делать, получив то или другое указание свыше. При таких условиях менять человека он не станет: это прежде всего невыгодно для него. В противность мнению Каульбарса Батьянов признает необходимость работы штаба.

В общем, Батьянов поверхностен в отношении подготовки, витает высоко и не там, где надлежит. Опасаюсь, что в день боя он мало окажется знакомым со своими войсками и с местностью".

Кроме того, "Батьянов - любитель речей (письмо № 50 от 22 июня 1905 г.). Он говорит их солдатам, влюблен в эти речи, заносит их в свои записки. По существу, они не заслуживают этого и едва ли трогают солдатское сердце, но он предполагает, что да и что прок от разговора есть",

"Начальник штаба настоял наконец (письмо № 51 от 26 июня 1905 г.), чтобы 27-го и наш Мальбрук (Батьянов. - В. А. - Б.) отправился на осмотр позиций, подготовленных нам на западе. Он отговаривался, что еще не совсем оправился после болезни.

Все-таки удивительный он по своей бездеятельности человек и неспособности сосредоточиться на чем-нибудь. Роль командующего армией он рисует себе лишь в бою, когда он спрашивает, куда ведет такая-то дорога, и по ней направляет полки. Изучать положение дел своего противника, подумать об идее действий - на это он не уделяет ни минуты. Мысль его постоянно работает, но над мелочами никуда не годными, и работает скачками (как скачут блохи).

Природная живость, наличность даже ума, но несистематизированного, недостаточны, чтобы создать для нас воеводу. Теперь, например, его более всего интересует, что будет с возмутившимся экипажем броненосца "Потемкин-Таврический" и каких бед - до объявления войны правительству - могут натворить эти мерзавцы.

К невзгодам, переживаемым Россиею, прибавилась еще одна, но вовсе не такая по внешности важная, чтобы целыми днями Батьянов сидел и спрашивал своих подчиненных, а что сделают матросы. По существу, случай более чем печальный, так как он показывает, в какой мере у нас все расхлябалось, пало под режимом лиц неответственных, сидевших на местах ответственных. Это мало интересует Батьянова, его занимает - по- младенчески - вопрос, куда поплывут и что будут делать, будут ли стрелять и т.п.

Второй интересующий теперь Батьянова вопрос - о перемирии и мире. Мне кажется, что ему хочется скорее домой, и вслух высказываемое, что этого допускать не следует, говорится неискренно. Благочестивые и неблагочестивые россияне по-

[50]

размякли, постепенно начинают приходить к удручающему сознанию, что дальнейшая борьба бесполезна и невозможна. Немыслимо побеждать с людьми, самооплевывающими себя, изверившимися в себе, мнящими, что они устали больше своего противника. Роль швейцаров, клерков, акцизных чиновников, конечно, безопаснее".

Таков Батьянов. Отец симпатизировал ему как человеку. Но Михаил Васильевич ждал и надеялся, что судьба пошлет армии настоящего полководца. Надежды не оправдались. Человек - это одно, а военачальник - совсем другое.

Так было и с Бильдерлингом, о котором Михаил Васильевич вспоминает с большой теплотой и пишет в своем письме № 38:

"Время, проведенное Бильдерлингом во главе армии и штаба, снискало к нему общие симпатии за его мягкость характера, отзывчивость к нуждам, общительность, за нечто рыцарское в отношениях к своим подчиненным. Поэтому и проводы его снова в 17-й корпус были очень сердечные. Это не изменяет, конечно, его свойств военачальника. Во всяком случае, он не заслуживает тех нареканий, на которые так щедр теперь Куропаткин. Последний теперь делает все, что может, чтобы выставить в дурном свете деятельность сотрудников. Это является, пожалуй, наиболее нехорошей чертой Куропаткина.

Сегодня Батьянов передавал начальнику штаба так; "Да, много обвинений возводил Куропаткин на Бильдерлинга. Кое-что я могу передать, но о многом я должен молчать, не могу сказать". Значит, хороши обвинения, если Батьянов не считает возможным передать всего им слышанного. А между тем на этом ведь зиждется репутация человека... Как Главнокомандующий (бывший), выскажи прямо своему подчиненному, а не разглашай потихоньку, лишая возможности человека парировать подобные вылазки. Можно сказать, что взаимные отношения наших старейших ненормальные, и, что хуже всего, переносятся они на службу и дело.

Теперь, например, Куропаткин подымает забрало и при разных случаях, иногда очень неудобных, начинает говорить, в чем он обвиняет армию, вернее, командующих тою или другою армиею, о чем он уже донес Государю как бывший Главнокомандующий.

На долю нашей армии, как выразился Куропаткин за завтраком у Линевича, начальнику штаба достается;

1. Вопреки приказанию Куропаткина не отправили в тыл обозов, причем Бильдерлинг будто бы в оправдание сказал, что его не послушались, как временно командующего армией. Что будь он командующим настоящим, этого не было бы.

2. 3-я армия шла не по своей дороге, а уклонилась к западу.

3. 26 февраля не задержалась у Илу.

Итак, прежде всего этот господин, отыскивая оправданий своей высокой персоне, говорит лишь о 25 февраля, совершенно умалчивая о том, что 25 февраля лишь завершило бесконечный ряд ошибок, нелепостей, принадлежащих не кому-нибудь, а только Главнокомандующему. Но это все скрывается. Бильдерлинг говорит, что он никаких объяснений с Куропаткиным не имел и менее всего склонен был бы сваливать что-либо на свое временное командование, тем более что на Мандаринную дорогу выкатили обозы не только 3-й, но главным образом каульбарсовской и даже ли-невичевской армий.

Куропаткин забывает, что, вытащив все, что только было возможно из 3-й армии, он не может говорить об остатках как об армии. Он не хочет вспомнить того, что, отняв у солдат веру в успех, он привел их к печальному сознанию бесполезности борьбы, к безучастному, стихийному отступлению. 3-й его пункт - прямая ложь, опровергаемая документом, а не рассуждениями.

Победа, победа... вот о чем я мечтаю. В ней искупилось бы все то тяжелое, что выпало на долю наших войск, утративших веру в свои силы вследствие бесконечных отступлений и неудач, в которых войска виноваты лишь отчасти".

Из Петербурга прибыл генерал В.У.Соллогуб и привез, конечно, с собою петербургские настроения, переживания, злободневные вести.

"С Главнокомандующим у Соллогуба, - пишет Михаил Васильевич, - была два раза продолжительная беседа, в результате которой мысль о назначении В.У. начальни-

[51]

ком санитарной части, кажется, оставлена, и он явится нештатным советником по стратегической части. Хорошо, если бы он составил хотя в этом отношении противовес плохим идеям и сильному влиянию Куропаткина, который в глазах Линевича "лучший из командующих армиями".

Послушаем же впечатления В. Уст. (Соллогуба. - Ред.) которые опять же передам далеко не в его выражениях:

Генерал Линевич по виду милый и любезный человек, но как военный - это батальонный, в лучшем случае полковой командир, чуждый всяких знаний и сведений, необходимых для старшего начальника, а тем более для Главнокомандующего. Как у него, так и в штабе поражает свежего человека отсутствие общих решений и идей, что же делать далее, как вести дело. Словом, повторяется то, что было и при прежнем составе и режиме. Я пробыл у Куропаткина день, все время рассказывал он мне Мукденскую операцию во всех подробностях, усиленно ругал сотрудников (Бильдерлинг - свинья, Каульбарс - дурак), вдавался в мелочи, но до самого конца он не мог выяснить, какая же общая цель действия была им поставлена, чего он хотел. Он усиленно лишь пе-чаловался на то, что Главнокомандующий даже семи пядей во лбу (читайте в скобках Куропаткин) ничего не может сделать с таким составом подчиненных.

И Батьянова, и Соллогуба поразило то обстоятельство, что всю положительно вину за минувшее Куропаткин возлагает на своих подчиненных, не принимая на себя ничего, не допуская мысли, что он в чем-либо виновен. Что это - цинизм или недомыслие? Трудно допустить последнее, вернее, первое. Кстати, в печати разными путями появляются сведения, в которых целиком появляются куропаткинские суждения и слова. Принадлежит это перу услужливых корреспондентов, но вдохновленных кем-то. С тою же целью Куропаткин охотно читает лекции, подобные той, какую пришлось выслушать Соллогубу.

Между прочим, В. Уст. рассказывал, что командировка Данилова (Рыжего) в Петербург сопровождалась выдачей ему 10 тысяч рублей, которые "для Главнокомандующего вполне окупились". Ему было поставлено задачей изложить Государю события под Ляояном устами, мыслями, взглядами и убеждениями Куропаткина. Цель была достигнута вполне, и положение Главнокомандующего упрочилось.

Другое сообщение: во время начальной Мукденской операции Куропаткин два раза в день телеграфировал Государю, что Мукден мы отстоим. Был заготовлен, по словам В. Уст., рескрипт, Георгий 2-го класса. Этот рескрипт покрыл бы все прошлое. В то же время, пропуская последние отходившие из-под Мукдена части, бывший Главнокомандующий поздравлял начальников со счастливым выходом из того сулка, на дне которого мы находились и в котором некоторые мне советовали еще на день-два остаться".

Отца, конечно, интересовал Петербург. В армию доходило много слухов, а может быть, и сплетен.

Вопрос отца: "Как смотрят на положение дел здесь?"

Ответ: "И здешние дела и здешняя армия являются для Петербурга тяжелым бременем, мешающим хорошему расположению и правильному пищеварению. Признают, что это бочка Данаид, наполнить которую нельзя, а потому и бесполезно, между тем наполнять нужно. В Главном штабе есть бумажки, есть дела, но дела нет, потому что нет идей, которые следовало бы разрабатывать и осуществлять. Отсюда бесконечно требуют и людей, и денег. Теперь отчасти требования удовлетворены, но Главнокомандующему иносказательно указано, что внутреннее положение государства не дает возможности выделить новых войск из числа ныне находящихся в России, а обращаться снова к населению и мобилизации опасно, так как может последовать революция, начальные проявления которой, конечно, уже в наличности".

"Вот характеристика, - пишет отец Анне Николаевне, - нашего положения дома. Состарился, измельчал русский народ, нужно готовиться ему к тому, что соседи начнут разбирать по частям его достояние, собранное предками".

Такие петербургские настроения могли только угашать дух, но угасить дух Михаила Васильевича было нелегко, и вопреки своему же всегда

[52]

логическому разуму он верил в победу, в чудо победы даже с теми "головами", которые руководили армией. Он верил в солдата, несмотря на пережитое под Мукденом.

Наша разведка была не на высоте, и командованию не было известно даже то, что фактически Мукден стал "пирровой победой" для японцев. В этом сражении они исчерпали почти все свои силы и ресурсы. Но кое-кто у нас верил в возможность скорого возобновления военных действий. Отец заканчивает письмо словами:

"А вероятно, скоро начнется снова период боев. Японцы оканчивают свою подготовку, а к нам после Мукдена совсем еще не пришло укомплектования. Наши полки бедны людьми. Во всяком случае, в скором будущем назреют важные события, исход которых окончательно решит судьбу этой войны, т.е. считать ли ее безнадежно потерянной или мы будем способны постепенно исправить положение. Большинство, выводя из свойств голов, стоит за первое. Я, основываясь на свойствах нашей массы, верую во второе".