Отъезд генерала Гриппенберга неожиданно коснулся отца.

В письме № 25, все с той же станции Суятунь, отец отмечает: "Я писал уже тебе, что Гриппенберг уехал в Петербург. Личная его настойчивость и нежелание быть игрушкой в чужих руках, конечно, почтенны. Но скоропоспешность, с которой он покинул армию и свой штаб, по-видимому, поставят в тяжелое положение всех его сотрудников, о которых он никому и ничего не сказал, никаких условий не предъявил.

Как кажется, все это отразится и на мне, и отразится нежелательным образом. Вечером сидел у меня генерал-лейтенант Мартсон. Вошел генерал Каульбарс и повел речь о том, что в 11 часов утра 23-го его пригласил к себе Главнокомандующий, что некоторые намеки последнего дают ему право предполагать, о чем будет речь. Вероятно, ему - Каульбарсу - будет предложено принять на себя командование 2-й армией, действующей на нашем правом фланге.

Наступательная роль 2-й армии, большое количество войск, находящихся в его группе, масса конницы -все это, конечно, манит и льстит надеждами и мечтами Каульбарса, и намеки Главнокомандующего представлялись для него приятными. Речь свою к генералу Мартсону и ко мне он начал с того, что он так сжился со своими сотрудниками, что хотел бы и дальше работать при их участии, а потому просит откровенного ответа на его предложение - перейти в другую армию и в случае согласия подумать, как сделать это. Благодаря за выраженное доверие и предложение, генерал Мартсон ответил, что сюда он шел во имя долга, не мечтая) о наградах, и поэтому готов служить там, где ему будет указано. Мой ответ был примерно того же содержания по внешней форме, равно и по сути.

На следующий день, 24 января, утром, перед отъездом к Куропаткину, Каульбарс пригласил нас обоих к себе и сказал, что, конечно, взять всего полевого управления, ныне работающего в 3-й армии, ему не разрешат, и он сам знает, что ответит, например, интендант, что будет трудно, но что он безусловно желает перевести и всех взятых им из Одессы, и прежде всего четырех полковников Генерального штаба. Как это сделать - "обсудить ваше дело и установить политику с генералом Рузским (нач. штаба 2-й армии), но думаю, что никаких затруднений встретиться не может".

Так может думать, так может говорить только человек, не понимающий всей сложной машины, работающей и подготовляющей все для решения вопроса, для управления войсками.

Представь ты себе, что сейчас генералу Фролову и всем его помощникам, с начальниками отделений, скажут -отправляйтесь в полевой штаб Главнокомандующего, а оттуда тамошние деятели приедут на ваше место. И переезд этот совершат одновременно,

[52]

встретятся на дороге, кивнут любезно друг другу головами и, приехав одни на место других, начнут сразу разумно работать...

25 января. Прежде всего такая одновременная перемена поставит штабы обеих армий в крайне тяжелые условия. Хотя 3-я армия пока стоит на месте, но и с этим местом нужно ознакомиться. Про 2-ю армию нечего и говорить, там и совершаются понемногу и ожидаются события. Но это лишь одна сторона вопроса - деловая. Перемещение генерала Рузского со всеми его сотрудниками по генерал-квартирмейстерскому управлению составит для него своего рода дисциплинарное наказание. Вот в этом отношении Гриппенберг не исполнил своих обязанностей и совершенно забыл участь и судьбу своих сотрудников.

Хотя штаб армии, казалось бы, учреждение сборное, но, присмотревшись ближе, ты увидишь, что все лица в нем связаны между собой. Рузский потянул за собой весь Виленский штаб и тем принял на себя обязательства позаботиться, о всех сорванных с места после войны, ведь большинству в перспективе предстоит, остаться за штатами.

То же и у нас, несмотря на своеобразность формирования штаба. К генералу Мартсону пошел Кононов и другие. Участь всех таких остается загадочною, на весу".

Здесь опять хочу остановиться, чтобы подчеркнуть еще одно душевное свойство отца - eго отношение к людям. Придет, бывало, с какими-нибудь бумагами солдат, отец дает распоряжение: "Накормить его, пусть идет на кухню".

Определенное отношение у отца было и к своему собрату-офицеру, вся жизнь которого посвящена военному делу, т.е. служению Родине. Завтрашний день его и семьи его зависит от этой службы, а потому командование должно, по мнению отца, заботиться тщательным образом о своих подчиненных. Но продолжаю письмо:

"Вчера вечером прошел слух, что Гриппенберг получил какую-то телеграмму в пути и возвращается к армии, хотя и отбыл отсюда с высочайшего соизволения. Это было бы простейшее и наиболее разумное решение, хотя в вероятность его я пока не верю.

В воскресенье Куропаткин послал телеграмму Государю о Каульбарсе. И был убежден, что он в тот же день получит ответ. В такой же мере и я был убежден, что такого ответа не будет. Ответа действительно нет. Вчера Каульбарс никуда не выходил в ожидании, что его сейчас потребует Главнокомандующий. Но ожидания не сбылись, и сегодня с Мартсоном он уезжает в Холентай, где я был 21-го числа, а я остаюсь дежурить в поезде.

Генерал Мартсон в разговоре со мною, когда мы вышли побродить и обсудить порядок смены, высказывал предположение, что предложение, сделанное Каульбарсом, вытекает из деликатности, что ему, собственно, нужны одесситы, но т.к. взять их было бы неудобно, то зауряд приглашены начальник штаба и генерал-квартирмейстер.

Трудно сказать, так ли это. Но одно верно, что в представлении Каульбарса такая смена людей на делах отразиться не должна".

Далее идут очень интересные сужде-

[53]

ния о военачальниках Маньчжурской армии:

"Вообще наши начальники мало образованны в своем специальном военном деле и совершенно не подготовлены к управлению большими силами. Каульбарсовское "Я делаю шестую кампанию" надоело. Движение с двумя сотнями казаков в Туркестане, поход с 10 ротами и двумя сотнями, везущими все с собою на верблюдах, он имеет дерзость назвать кампаниею и мечтает предерзостно, что имеет опыт в управлении армией. И только постепенно ему здесь приходится с голоса знакомиться с тем, что он должен был ранее изучить по книгам, по опыту, вникая во все отрасли управления, а не мечтая, что он правит округом, носясь как угорелый во главе одной кавалерийской дивизии Одесского округа. Все реже раздаются с его стороны возгласы, что такой-то лишний, что ему нечего будет делать по приезде. С удивлением усматривает он, что кто-то должен озаботиться, чтобы армия была сыта, чтобы десяток тысяч раненых был подобран, перевязан, накормлен и отправлен... Всему этому приходится учиться теперь".

Письмо № 26. Начато 1 февраля 1905 года на станции Суятунь.

"...Тяжелые дни пришлось пережить за последнее время. Не работою, не положением дел и событиями были созданы эти дни, а нашею внутреннею перетасовкою. Я уже писал тебе, что Каульбарс предназначался к командованию 2-й армией, что он заявил желание перетянуть за собою весь наличный состав 3-й армии, несмотря на то, что это расстроило бы работу двух штабов одновременно и тяжело отразилось бы на тех лицах, которые неведомо за какие провинности были бы выкинуты из штаба 2-й армии.

Вопрос с Каульбарсом было замолк, и я уже рассчитывал, что Петербург отклонил предложение Главнокомандующего и сам назначит на место Гриппенберга или возвратит этого последнего.

Случилось, однако, иначе. Утром 28 января потребовали меня к Каульбарсу. В вагоне у него уже находился генерал Мартсон. Торжественно заявил Каульбарс, что вчера Государю благоугодно было назначить его командующим 2-й армией. Здесь же он напомнил, что мы оба уже изъявили свое согласие на отправление во 2-ю армию, куда он вызывает и четырех своих полковников.

Генерал Мартсон, исходя из своих отношений к Рузскому, несколько раз упомянул, что было бы жалко, если бы армия лишилась такого работника, каким представляется Рузский, а перемещение его, по всей вероятности, заставит просить отозвания в Россию.

Каульбарс, как бы между прочим, спросил Мартсона, - значит, он не прочь продолжать работу в 3-й армии, В 4 часа дня он отправился к Куропаткину и вернулся оттуда довольно поздно. Несмотря на поздний час, немедленно был вызван я. Каульбарс сказал, что он уже доложил Главнокомандующему такую комбинацию: к мало еще ознакомившемуся с положением дел генералу Мартсону придать генерал-квартирмейстера Флуга, вполне знакомого с обстановкой, меня присоединить во 2-й армии к Рузскому, туда же перевести четырех одесситов.

А как же останется генерал Мартсон в 3-й армии без всяких сотрудников, знакомых ему и знающих те бумажки и дела, без которых невозможно править штабом, спросил я.

Сам генерал Мартсон подчеркнул свое желание продолжать работу в 3-й армии, а мне при переходе необходимо иметь при себе лиц, на которых можно было бы опереться (слова генерала Каульбарса. - В.А.-Б.). Несмотря на мои попытки расшатать основательность такого воззрения, несправедливость по отношению к Мартсону - ничего не помогло. Он указывал на то, что я дал уже свое согласие.

Когда я передал сущность разговора Мартсону, тот окончательно счел себя обиженным, так как дело уже перешло на личности. Последовавшее объяснение носило, по-видимому, довольно бурный характер. Затем поодиночке вызывались одесситы.

Я должен был дать мой окончательный ответ утром 29-го.

Когда я пришел к Каульбарсу утром, то долго пришлось выслушивать бурный поток речей. Я поставил вопрос таким образом, что во имя пользы дела могу допустить только два решения: 1) если он желает взять из 3-й армии генерал-квартирмейстера, то должен оставить всех офицеров Генерального штаба, 2) если ему желательно иметь последних, то нужно оставить генерал-квартирмейстера.

[54]

После долгих переговоров Каульбарс порешил взять Бибикова и Краснокутского. Первого жалко, уход второго более чем незаметен.

2 февраля. Во весь этот день и всем было не по себе вследствие того, что вопрос решался с трением, и Каульбарс не шел прямо, не высказывал откровенно своего конечного желания, заставив многих выдержать борьбу между желаниями и интересами дела. В тот же день Каульбарс ездил в поезде во 2-ю армию принимать доклад. Думаю, что наше решение дало возможность облегченно вздохнуть и Рузскому, и Флугу, и тем адъютантам Генерального штаба, которым грозила смена. Бибиков поставил условием никоим образом не отнимать у кого-либо места, а состоять в распоряжении командующего армией.

Наиболее довольным, по-видимому, что я остался в 3-й армии, был генерал Мартсон. Когда я доложил ему, что окончательно генерал Каульбарс решил то-то, он расцеловал меня.

Утром 30-го я был командирован на смотр Куропаткина вновь прибывшим полкам 41-й пехотной дивизии: больше некому было ехать. В мое отсутствие Каульбарс прощался с личным составом армии, говорил речь. Я представлялся отдельно, по возвращении. Очень сердечно он высказал свое сожаление, что дела сложились так, что он должен расстаться со мною, но что это крайне одобрил и Главнокомандующий во имя интересов 3-й армии, высказав, что генерал Каульбарс для последней принес в жертву личные свои дела".

Отец ни разу не упомянул, что у него было желание перейти во 2-ю армию, как более активную, на которую возлагались большие боевые задачи, но это можно -усмотреть из его фразы, что Каульбарс "заставил многих выдержать борьбу между желаниями и интересами дела". Именно интересы дела всегда доминировали над всеми поступками и решениями отца, им же подчинялись и личные интересы.

Далее Михаил Васильевич пишет: "Вскоре Каульбарс окончательно уехал, увезя с собою всех ординарцев: Бибикова, Эйхгольца и Краснокутского.

Временно командующим армией назначен Бильдерлинг, которого обидела "временность" назначения. Когда ему об этом объявил Каульбарс, он взволнованно, со слезами на глазах, заявил, что немедленно поедет объясняться с Главнокомандующим и будет отказываться от назначения. "Я временно командовал Восточным отрядом, был временным начальником Западного отряда из четырех корпусов. Теперь или пусть подчинят меня хотя младшему, оставив командиром корпуса, или пусть отчислят, но на новое временное назначение я не согласен".

Чем убедил Каульбарс, я не знаю, но во временное командование он все же вступил, и теперь все решаем вопрос, как его разместить: Каульбарс свой вагон увез, еще один вагон у нас отобрали, в деревне ни одной сносной фанзы нет. Кое-как пристраивают два купе в штабном вагоне. Завтра с утра он окончательно переселяется. У нас несколько изменяется режим. Вместо завтрака в 12 часов мы в первом часу обедаем. Вместо обеда в 6 часов мы в 7 часов ужинаем.

Этим ограничились перемены. На смотру я вел допрос Остен-Сакена и Сиверса, кого прочат нам в командующие. Остен-Сакен что-то мямлил и сказал, что говорят в главной квартире о Гродекове. Сиверс немного шире раскрыл карты, сказав, что от Главнокомандующего потребовали заключение - кого назначить, что будто бы в телеграмме поименованы: Сухомлинов, Сухотин, Батьянов, Гродеков и с оговоркою, лишь для очистки совести, Бильдерлинг.

Во всяком случае, скоро новое начальство. Хорошо, если первый, сносно при назначении второго. Батьянов будет будировать и строить шута, никуда не годное назначение Гродекова".

Так оценивал Михаил Васильевич кандидатов в командующие 3-й армией. Интересно отметить его мнение о Сухомлинове. Видимо, в то время его имя высоко котировалось в военных кругах. (Правда, не знаю, о котором из Сухомлиновых идет речь - Владимире или Николае, но полагаю все же, что о Владимире.)

"Нас душит нерешительность Главнокомандующего, - пишет отец о Гродекове, - а мы приобретаем другого медлителя и нерешительного. Наши большие силы парализуются бесконечным исканием плана и в то же время отсутствием ясной, простой идеи, что нужно. Нет идеи, нет и решительности. Колебания и боязнь - вот наши недуги и болезни, мы не хотим рисковать ни-

[55]

чем и бьем лоб об укрепленные деревни. Мелкие цели, крупные потери, топтание на месте, противник остается хозяином положения, а быть хозяевами должны были бы и могли бы быть мы. Нет, не нужно было бы увеличивать в нашем высшем командовании того, что служит источником наших невзгод, которым пока не предвидится и конца..."

Из письма № 27.

"6 февраля. Сегодня день воскресный. Бильдерлинг и Мартсон вытребованы к Главнокомандующему вместе с прочими командующими армиями на бесконечные совещания. Все вырабатываем и устанавливаем план действий!

Благо было Артуру (Порт-Артуру. - В.А.-Б.), что в начале борьбы в его стенах нашелся Кондратенко, который вырвал львиную долю в управлении. Стессель не противился: работа твоя, а слава моя. Иная обстановка здесь. Выпустить из своих рук Главнокомандующий ничего не хочет. Душит все стремлением руководить, даже дивизиями, не желая сознавать крайнего вреда такого управления...

Отсюда вытекают те боязливые задачи, узкие по содержанию, которые ставит себе Главнокомандующий, то мотание войск, которое совершается при первой вести о появлении там или там противника. Полководцу нужны: талант, счастье, решимость. Не говорю про знание, без которого нельзя браться за дело. Оценку таланта делать еще не время. Военного счастья нет, а решимость просто отсутствует, а между тем на войне нужно дерзать и нельзя все рассчитывать. Стремление к последнему ведет за собою то, что мы никак не выберемся из области взятия той или другой деревни, вместо постановки цели ясной, широкой, определенной и направления для этого сил достаточных. Мы уже богаты и при умении и смелости могли бы многое сделать.

Будем просить Бога - да смилуется над нашей Родиной и просветит ум и дух того, в чьих руках и военная слава, и судьба государства; пониже - в конце концов не сдадут, а на своих плечах вынесут свое дело".

В войсках отец не сомневался, не сомневался в их духе, в качестве, а к этому времени, по свидетельству отца, и количеством наша армия превышала противника. По-прежнему не хватало вождя, единой направляющей воли.

Далее отец пишет:

"Вчера я читал секретное донесение Куропаткина Государю на Гриппенберга. Обрисовал его очень скверно, вероятно, многое верно, но кое-что являлось результатом неуступчивости взаимной. Бедному Государю придется дойти до принятия на себя обязанности третейского судьи. Я не был во 2-й армии и только по слухам знаю о детском упрямстве Гриппенберга. А какие последствия всего этого! Плохо".

Продолжение письма последовало 7 февраля около 3 часов дня:

"Завтра мне с утра предстоит поездка во 2-ю армию для присутствия на совещании Каульбарса со своими корпусными командирами относительно предстоящих действий. Необходимо выяснить степень участия 3-й армии в помощи 2-й, на которую по-прежнему выпадает главная работа. После того, как на вчерашнем совещании у Куропаткина Каульбарс с Мартсоном настолько крупно потолковали, что, расставаясь, руки друг другу не протянули, связующей нитью между штабами, пожалуй, буду лишь я ввиду того, что Каульбарс себя всецело сливает со штабом.

Вернусь поздно вечером, полусовещание будет и у нас, а послезавтра Бильдерлинг требован к Главнокомандующему. Видишь, сколько говорения в то время, когда единая воля должна повелевать, а десяток дружных умов и воль должны исполнять. Это идеал военного управления, а мы далеки от него. Решать хотим коллективно то, что должно выливаться из одного ума, исполнять хотим в одиночку то, что должно быть исполнено коллективно, но дружно и согласно.

Везде и у всех, конечно, существует то, что дело общее мы сливаем со счетами личными, но у нас это выражается особенно резко и мы особенно склонны к тому, чтобы свое "я" поставить повыше всего другого.

Я как-то незаметно, но настойчиво возвращаюсь все к одному и тому же. Но мне больно переживать то, что выпало на долю России, я сознаю то, что противник не превосходит нас ни силами, ни качеством массы. Приподнят у него дух -правда. Ярче выражена, искусственно воспитана идея величия для блага народа ведущейся войны. Как азиат, наш противник хитрее. Но победа над ним должна быть нашим уделом, если бы в наше дело было вне-

[56]

сено побольше веры, решимости, духа предприимчивости".

Письмо отца № 28, начато 12 февраля 1905 года. Ст.Суятунь.

"В 9 часов я получил твое письмо № 6, шло оно почти месяц. Оно полно безысходной скорби, и такую же скорбь навеяло оно на меня. В течение всех этих дней перед моими глазами стоит картина, тобою описанная".

По-видимому, мать писала ему о столкновении с толпой 10 января 1905 года роты лейб-гвардии Семеновского полка перед зданием Генерального штаба и Александровского сада. Это могли видеть мы, дети, из окон своей квартиры. Дело закончилось залпом по толпе, причем оказалось, что все семьдесят с чем-то солдат целились в одну и ту же женщину, которая перед тем оскорбила их ротного командира, пытаясь плюнуть ему в лицо.

"Глубоко скорблю о том, что свидетелями всего этого повелел Бог быть детям. Все это запечатлевается в их сердцах и головках, и неминуемо мысль будет работать, почему же это и зачем. Им будут еще недоступны сложные вопросы нашей внутренней и внешней жизни, перед ними будут стоять лишь печальные события. Я памятую те периоды, когда моя мать по целым ночам, не раздеваясь, сидела над детьми, ожидая пожаров, так как горели все наши города, и когда у каждого крылечка находили подметные письма о том, что очередь наступила и того городка, в котором нам приходилось последовательно существовать (с полком, в котором служил мой дед. -В.А.-Б.). Выгорела большая часть богатых поволжских городов. Это время было эпохою деятельности польской справы - начало шестидесятых годов. Английские и французские деньги обильно лились на это дело. За исполнителями чисто русского происхождения, конечно, остановки не было. В это время началось шатание мысли и народилось новое явление - нигилизм. Младенец достигает ныне совершеннолетия.

У нас имеются сведения, что на организацию стачки январской израсходовано до 18 миллионов рублей нашими приятелями. Машина работает далеко, а в Петербурге, Москве, Варшаве и других городах - статисты, расплачивающиеся своими жизнями, здоровьем, боками.

Продолжением событий, разыгравшихся в январе в наших больших городах, явилось убийство великого князя Сергея. Возмутительно, но событие уже не поражает. Нужна крепкая рука, нужны умение и знающие сотрудники, чтобы вывести Россию из тех тенет, которыми она себя, при добром содействии друзей, опутала.

Все это тяжело. Неладно идут и здешние дела. На 12 февраля назначено было начало наступательных действий первоначально войсками 2-й армии. Все пришло в доброе настроение, ощущался подъем духа, верилось, что предварительная подготовка была основательная. 11-го японцы сами начали наступление на противоположном фланге. Решительный, смелый и искусный полководец, сдерживая здесь возможно малыми силами неприятеля, и атаковал бы там, где он приготовился.

Вечером 11-го последовало распоряжение (повеление) нашего Главнокомандующего отменить все распоряжения по 2-й армии; часть войск из ее состава и другие, как угорелые овцы, шарахнулись сегодня к левому флангу. Вызывал к телефону Добровольский и сообщил, что отмена повергла всех в уныние, что последовала она, когда войска уже двигались на исходные пункты. Настроение сразу изменилось. По телефону говорить было неудобно, просил приехать. Думаю, что это можно будет сделать, так как, вероятно, снова будем долго сидеть сиднем.

Созданы три армии, говорили мне по пути, от трех командующих Россия ждет перемен, рассчитывают, что они внесут недостающую предприимчивость, решимость. Но что могут сделать эти трое командующих, когда от них с тупым упорством оттягивается возможно побольше в пресловутый и ненужный "стратегический резерв" Главнокомандующего.

Дела идут и будут идти по-старому. Если Каульбарсу, по общим отзывам, удалось поднять настроение 2-й армии после неудачи 12-15 января, то отказ от решения снова отразится неблагоприятно. Будет ли виноват в этом один из троих?.."

В следующем письме, № 29, начатом 13 февраля 1905 года на той же станции Суятунь, Михаил Васильевич отвечает на сетования Анны Николаевны, что известия из Маньчжурии опаздывают. И пишет далее: "У нас идет дело только на крайнем левом фланге в 1-й армии. 3-я армия стоит от противника

[57]

на расстоянии 130 шагов и не свыше 1500 шагов. Земля изрыта, везде проволочные заграждения, враги наблюдают друг за другом. Двинуться вперед и тому и другому трудно. Действовать нужно на флангах, где можно маневрировать, найти слабые места.

Так было в январе. Обширная, гладкая, как стол, долина реки Ляохе с отличными в мороз дорогами, со скованными льдом реками и речками представляла отличное поле для деятельности наших войск. Здесь мы могли применять нашу конницу, дать случай развить огонь теперь уже многочисленной артиллерии, не могущей передвигаться в горах, где стоит наш левый фланг.

После продолжительных совещаний, начатых еще до падения Артура, наконец установили преимущества действий нашим правым крылом. Для успеха нужны были скрытость и быстрота выдвижения туда войск, назначение весьма большого числа войск, чтобы весь интерес событий, центр их тяжести перенести именно туда, затем - бесповоротной решимостью смести все на пути...

15 февр(аля). Здесь мне пришлось сделать продолжительный перерыв. Вечером 14-го числа я отправился на позицию 1-го корпуса и вернулся около трех часов ночи. Занимали с боя голову моста на железной дороге и так называемую Черную рощу. Занять и удержать под жестким огнем было трудно. Никакого значения эти места не имеют, напротив, ослабляют наш центр армии, но мы делали это для привлечения к себе внимания японцев. И эта цель не достигнута в полном размере.

Пальба орудий была сильная, ружейная не отставала.

Наскучив ждать нашего наступления, японцы сами перешли к решительным действиям. 11 февраля они сами атаковали части нашей 1-й армии, расположенной в горах. Общее убеждение, что силы там у японцев скромные, что действия их там, хотя, как всегда, и энергичные, имеют характер демонстративный. Но они знают, по-видимому, в совершенстве характер нашего Главнокомандующего: усиленными переходами все, что только было возможно, направлять туда, в эти горы, где и развернуть такие силы трудно. Словом, там, на перевалах, узких путях сообщения, собрана половина наших сил".

Через три дня японцы проявляют свою активность и на противоположном фланге. Отец пишет:

"А между тем со вчерашнего дня у реки Ляохе обнаружено наступление значительных японских сил, и весь фронт нашей армии обстреливается усиленно артиллерийским огнем. Японцы выставили даже 11-дюймовые мортиры, бомбы которых дают осколки по 10-40 фунтов чугуна. Положим, это стрельба по воробьям и вопрос не в этом. То, что в свое время представлялось (то есть "советовалось". - В.А.-Б.) Куропаткину как необходимое для нас - именно смелое достаточными силами обходное движение (вокруг) японцев, - было отвергнуто им как опасное. Это именно и выполняют японцы. При этом они действуют одновременно на обоих флангах, а рвать, быть может, будут в центре.

Снова перерыв... Горе той армии, которая вместо головы имеет кочан капусты, нерешительный, боязливый, гадкий. Что приходится переживать?!

Я только что получил указания о том, что Главнокомандующий приказал снимать с позиции нашу осадную артиллерию... Ты пойми весь ужасный внутренний смысл этого распоряжения. У него уже нет ни на грош веры и убеждения в том, что армия уничтожит начатый маневр неприятеля. Он не допускает и мысли, что это он не способен мыслить, действовать, кипеть разумными распоряжениями, проникать в смысл совершающегося и принимать то, что подсказывает ум. Решений много, но самое скверное из них - ничего не предпринимать, а стаскивать с места тяжелые пушки, указывая ясно войскам, что фактически убегание назад уже начато... Разве при таких условиях возможно со стороны солдат упорство? Этот господин теперь десятками строчит приказы и предписания, возлагая на командующих армиями ответственность за упорство, разрушая собственными руками всякую возможность к проявлению упорства. У японцев на фронте много тяжелых орудий до 11-дюймовых включительно. С ними наша полевая артиллерия бороться не может, он это знает... Значит, он в глубине своей не соответствующей полководцу души уже решил бросать Мукден и бежать, имея 370 батальонов против 240 - 260!!!.

Пойми мое и наше состояние. Со слезами на глазах я объяснял свои мысли,

[58]

что мы должны и можем сделать для победы, генералу Бильдерлингу. Мартсон был командирован к Сахарову, чтобы протестовать против снятия осадной артиллерии с позиций. Спустя несколько времени Бильдерлинг поручил написать письмо Куропаткину, в котором изложил все, что я высказал.

Письмо написано, отправлено. Но разве оно изменит положение дел, когда в душе этого человека нет веры в войска, нет той храбрости, которая нужна полководцу (лично он бесспорно храбр), когда обход страшит его, а не вызывает смелого, опытного и искусного маневра. В его глазах есть только один маневр - убегать.

Я не знаю, где будет армия, когда ты получишь это письмо, не знаю, что будет с каждым из нас. Одно скажу, что вся ответственность за участь Родины, армии, за славу ее знамен лежит на нашем Главнокомандующем. Деспотически сковывая власть командующих в мелочах, он пасует в том, что должно принадлежать ему: установить общую идею. Распоряжений много, но идеи нет.

Я пишу это письмо, как ты видишь, нервно, в негодовании, в сознании полного бессилия изменить течение дел, в сознании того, что Главнокомандующий неспособен вести армию к победе - измыслить и потребовать усилий от войск. Я начал было говорить тебе о событиях январских. Расскажу, если все уладится, после, а теперь ... теперь все так полно заботами о настоящем, мыслями о близком будущем, что я могу говорить об одном.

По телефону говорил со 2-й армией. По куропаткинскому обычаю она деспотически расколота на две части равные, разметена, разбросана. Везде растопыренные пальцы, нигде нет кулака, которым можно бить, вспоминая выражение Драгомирова".

Несчастная способность израсходовать все раньше времени.

Не признание ли своей бездарности следующая бумага, начинающаяся словами: "На подкрепление 1-й и 2-й армий израсходована уже большая часть резерва, между тем направление главного удара противника до сих пор еще не выяснено...".

Вот какие лихие времена выпали нам на долю. Прихлебатели, прокричавшие про великие таланты, вероятно, продолжают еще вопить на эту тему, обвиняя всех и вся. А между тем есть силы, есть средства. Нужны искусство, умение, решимость поднять дух войскдо высоты предстоящей задачи. Необходимо давать всякому действовать в пределах его обязанностей самостоятельно, но под ответственностью...".

[59]